Автор Дмитрий Попов
Memory Studies (Изучение памяти) – относительно новая междисциплинарная область исследований, изучающая социальные, культурные, когнитивные, политические и технологические явления, влияющие на то, что и почему люди, группы и общества помнят и как интерпретируют, а что – забывают.
Почему прошлое становится полем конфликта или сотрудничества между различными политическими силами внутри страны и на международной арене? Исследователей памяти интересует не поиск истины и воссоздание объективной реальности прошлого, но самые разные интерпретации исторических событий и, главное, причины появления этих интерпретаций и цели их распространения. Для этого изучаются мотивы мнемонических акторов, различные институты, с помощью которых они действуют, и, наконец, сами практики коммеморации, которые нередко напоминают настоящие войны.
Когнитивистика фокусируется на процессах восприятия, мышления и памяти, помогает понять, как индивидуальная и коллективная память формируют общественное мнение. С точки зрения когнитивной психологии, память не является точной копией прошлого – она подвержена когнитивным искажениям, таким как эффект подтверждения (confirmation bias). Например, люди склонны запоминать информацию, которая подтверждает их существующие убеждения, игнорируя противоречащие факты. Это объясняет, почему в поляризованных обществах, таких как США после выборов 2020 года, сторонники разных партий интерпретируют одни и те же события (например, протесты или экономические кризисы) совершенно по-разному.
Нейронауки добавляют еще один слой понимания: исследования с помощью МРТ показывают, что эмоционально заряженные события, такие как теракты, активируют амигдалу – часть мозга, отвечающую за страх и эмоции, что делает воспоминания о таких событиях особенно яркими и устойчивыми. Это может усиливать общественное мнение в сторону поддержки жестких мер безопасности, даже если они ограничивают свободы. Например, после терактов 11 сентября 2001 года в США память о трагедии способствовала принятию Патриотического акта, который расширил полномочия государства по слежке, несмотря на протесты правозащитников.
Социология и политология подчеркивают, что коллективная память формируется не только индивидуальным опытом, но и через социально-политические институты – СМИ, образование, государственную пропаганду. Например, в России официальная память о Великой Отечественной войне активно используется для укрепления национальной идентичности и поддержки внешнеполитических решений. Празднование Дня Победы, парады и фильмы о войне создают образ «защитника и победителя», что влияет на общественное мнение при усиливающейся конфронтации на международной арене.
Социолог Морис Хальбвакс, основоположник концепции коллективной памяти, утверждал, что воспоминания всегда формируются в социальном контексте. Это объясняет, почему в разных странах одно и то же событие интерпретируется по-разному. Социология анализирует, как социальные институты (школы, СМИ) формируют коллективную память, создавая нарративы, которые поддерживают или подрывают безопасность. А политология исследует, как государства используют память для легитимации власти, что может как стабилизировать общество, так и провоцировать конфликты.
«Резко повышается конфликтность, создаются информационные пузыри, и в этом смысле ничего хорошего о перспективах политики памяти сказать нельзя. И внутри стран, и в международных отношениях это прежде всего арена конфликта».
Алексей Миллер, доктор исторических наук, профессор факультета истории, директор Центра изучения культурной памяти и символической политики Европейского университета в Санкт-Петербурге (октябрь 2024 г.)
В каком-то смысле дискуссии о прошлом – оружие в гибридной войне. Та или иная интерпретация прошлого предстает настолько значимой, что становится частью политики национальной безопасности: борьба за «историческую правду» – это защита национальных интересов и ценностей. «Правильное» прошлое секьюритизируется, и его отстаивание может оправдывать самые разные действия властей, вплоть до цензуры и ограничительных законов.
Проявлением такой тенденции, к примеру, стала очередная волна сноса советских памятников в странах Балтии: в августе 2022 г. в Риге был демонтирован крупный мемориал советским воинам, а в эстонской Нарве – памятник танку Т-34. В ответ на подобные действия в России, наоборот, устанавливали всё новые мемориалы, но кроме того, причастных к демонтажу политиков балтийских стран, включая членов правительства, объявляли в розыск за «надругательство над исторической памятью». Да, память избирательна, история непостоянна и изменчива.
От национальной исторической политики к международной
Впрочем, подобные противоречия характеризуют отношения России со странами Центрально-Восточной Европы (ЦВЕ) уже давно. Для этих государств нарратив о Второй мировой войне, сформировавшийся в последние десятилетия, заметно отличался от распространенного в РФ. Правительства стран ЦВЕ отстаивали концепцию об ответственности двух тоталитарных режимов за Вторую мировую войну и, как следствие, о двух оккупациях, окончательно завершившихся лишь к началу 1990-х гг.
И для них подобная историческая политика была во многом оправдана: таким образом формировалась новая государственная идентичность, основанная на противопоставлении социалистическому прошлому и отрицании его. Страны, согласно этому нарративу, стали свободными не в 1945 г., а лишь после краха коммунистического блока, и тем самым их новые демократические элиты получали роль своего рода отцов-основателей.
Кроме того, для стран ЦВЕ был необходим образ внешнего врага – России как преемницы СССР. Этим образом могли объяснять все существующие трудности и издержки демократического транзита, а противостоянием за прошлое – законы о люстрации и другие ограничения. Но не менее интересно, что обращением к двум оккупациям, длившимся несколько десятилетий, страны ЦВЕ аргументировали необходимость их поддержки со стороны Западной Европы. Ведь, согласно их логике, именно из-за советской оккупации они не стали полноправными победителями, не получали помощь по плану Маршалла и, стало быть, теперь ждут компенсации в