Иван Кузьмин
Международные отношения часто рассматриваются как чередование войн и периодов стабильности, обеспечиваемой доминированием одной из великих держав. Очередной лидер миропорядка обычно определялся в результате крупного конфликта. Сегодня мир снова стоит на пороге перемен: в ближайшие годы решится, кто станет – или останется – глобальным лидером. А может, эта эпоха подошла к концу и никакой гегемон больше не понадобится?
Понятие «гегемония» применялось еще в Древней Греции для обозначения ведущей роли определенного полиса в союзе городов-государств. Фукидид противопоставлял гегемонию, понимаемую им как власть, основанную на признании и согласии других, понятию «архе», подразумевавшему удерживание доминирующего положения с помощью силы и тирании. По Фукидиду, гегемония, напротив, зиждется на «харис» – щедрости, уважении и милости, вызывающих добровольное повиновение со стороны других полисов.
История знает немало примеров гегемонов – начиная с Римской империи, продолжая Британской и заканчивая Соединенными Штатами. Однако концептуализация понятия «гегемония» началась лишь в ХХ веке вместе с зарождением и развитием науки о международных отношениях и связанных с ней дисциплин.
Современная международная повестка характеризуется переходом от однополярного устройства к новой конфигурации мировой политики, тема гегемонии и ее будущего обретает все большую актуальность. На фоне неоднозначной политики, которую проводят Соединенные Штаты, исследователи и обозреватели задаются вопросом: способствуют ли действия новой администрации сохранению гегемонии Вашингтона или же, наоборот, ускоряют ее эрозию? Дать однозначный ответ на этот вопрос невозможно, однако интересно интерпретировать современный курс США с точки зрения теории гегемонизма и разных ее направлений.
Надо отметить, что статус гегемона все чаще рассматривается не только в глобальном разрезе. На политической карте мира появляется все больше государств, стремящихся стать лидерами если не в глобальном, то в региональном масштабе. На фоне стремительно растущей роли в мировых делах государств, называемых «средними державами», не исключено, что активизирующееся горизонтальное взаимодействие может прийти на смену существовавшей в последние десятилетия вертикальной системе, единолично возглавляемой гегемоном.
Пять функций гегемона
Самый распространенный подход предполагает рассмотрение гегемона как силы, способной поддерживать стабильность мировой системы в политической, экономической, военной плоскости. Исторически природу международных отношений характеризовала анархия – ситуация, когда верховная власть отсутствует и государства могут полагаться на самих себя и свою силу. И действительно, в условиях, когда международные институции были еще не сформированы, гегемон становился той силой, которая, обладая достаточной мощью и авторитетом для внесения стабильности в «мировой беспорядок», делал обстановку в международных делах более предсказуемой. Именно такая интерпретация стала основой теории гегемонистской стабильности, распространенной как в исследованиях международных отношений, так и в международной политической экономии.
Основателем этого подхода считается американский экономист Чарльз Киндлбергер. В книге «The World in Depression: 1929–1939» он утверждал, что экономический хаос между двумя мировыми войнами, приведший к Великой депрессии, во многом объяснялся отсутствием в тот период державы-гегемона, то есть государства с достаточной экономической мощью и политической волей, способного стабилизировать международную систему на основе согласия международных акторов.
Киндлбергер проанализировал целый ряд факторов, отсутствие которых, по его мнению, привело к глобальной дестабилизации. Он выделил пять ключевых функций, которые должен выполнять гегемон для обеспечения устойчивости мировой системы:
- Поддерживать определенный уровень открытости рынка для международной торговли товарами;
- Обладать возможностью сглаживать экономические колебания или, по крайней мере, предоставлять долгосрочную финансовую поддержку государствам, столкнувшимся с кризисами;
- Обеспечивать контроль над относительной устойчивостью валютных курсов;
- Играть ведущую роль в согласовании макроэкономической политики участников системы;
- Выполнять функцию кредитора последней инстанции, предоставляя ликвидные ресурсы странам, оказавшимся в условиях острого финансового кризиса.
Таким образом, в набор задач гегемона, по Киндлбергеру, входит широкий спектр мер по поддержанию мировой финансовой и экономической стабильности. После Первой мировой войны Великобритания, чья гегемония подходила к закату, уже не могла исполнять эту роль, а США еще не были готовы ее принять. Однако после Второй мировой войны Вашингтон принял эту эстафету, не только взяв на себя бразды регулирования глобального финансового и экономического порядка в рамках образовавшейся Бреттон-Вудской системы, но и становясь, наряду с Советским Союзом, ведущей державой в военной, политической, культурной и других областях.
Интересно, что анализ современной политики США в рамках теории Киндлбергера приводит к неоднозначным выводам. Новая администрация, придерживающаяся курса «America First», делает акцент на протекционизме и критике мировых финансовых и экономических институтов. Это проявляется, в частности, во введении масштабных пошлин на иностранные товары, что осложняет доступ зарубежных компаний на крупный рынок США, а также ограничивает экспорт американской высокотехнологичной продукции. Кроме того, заметно ослабляется американская инициатива в координации макроэкономической политики с союзниками. Вместо поиска коллективных решений в условиях глобальных экономических вызовов Вашингтон демонстрирует протекционизм, по меньшей мере, в экономических вопросах.
Термины «либеральный международный порядок», или «Pax Americana» устарели как описания места США в мире, но потребность крупнейших стран в обеспечении общественных благ остается
Джозеф Най-младший, американский политолог
Таким образом, анализируя действия администрации Трампа через призму теории Киндлбергера, даже не вдаваясь в детали, легко заметить существенное отдаление от роли гегемона. Большинство функций мирового лидера США исполнять по-прежнему способны, однако Белый дом проявляет нежелание придерживаться предыдущих стратегий, изобретая принципиально новое или хорошо забытое старое позиционирование себя на мировой арене.
Такая политика вызвана как приверженностью нынешнего руководства США установке «America First», так и его критическим отношением к базовым установкам либеральной системы мировой экономики, в том числе ее фундамента в лице Всемирного банка и МВФ. Действия Вашингтона могут способствовать дальнейшей дестабилизации международной экономической системы, эрозии глобальных институтов и подрыву доверия к США как лидеру мировой экономики.
Но почему же Вашингтон, по-прежнему сохраняющий фактические способности выполнять задачи гегемона, на деле действует совсем не так, как от него ожидают? Дональд Трамп, выступая рациональным агентом, проводит свою политику, ожидая получения выгод для возглавляемого им государства и считая свои действия наиболее эффективными для этой цели. Он нацелил свои усилия на борьбу с «проблемой безбилетников» (так исследователи международной политической экономии называют ситуацию, в которой государства стремятся использовать выгоды предоставляемой Вашингтоном системы, не отдавая ничего взамен), а не на укрепление вовлеченности США в мировую финансовую и экономическую систему.
Как рождается гегемон?
Хотя Киндлбергер и стал автором теоретического аппарата, важного для оценки роли гегемона в формировании мировой финансовой и экономической системы, как мы могли увидеть, его подход на деле имеет ограниченную пользу для рассмотрения современной ситуации, поскольку с момента публикации труда этого исследователя в мировой экономике и политике появились новые проблемы и явления. К тому же Киндлбергер отдает приоритет изучению способностей гегемона лишь в одной плоскости, игнорируя политические, военные, культурные и другие факторы. Еще более важно – его теория не объясняет, как происходит рассвет и закат гегемонов.
Заполнить этот пробел попытался американский политолог Роберт Гилпин. В публикации «War and Change in World Politics» он рассмотрел историю международных отношений как череду имперских циклов, завершившихся в новейшее время, когда международную систему начали стабилизировать сменяющие друг друга гегемоны – сначала Великобритания, а затем Соединенные Штаты.
Каждой из стран и держав предстоит сегодня нелегкий выбор. Миропереход начался и уже необратим. На горизонте – новый миропорядок, борьба за который еще впереди. На повестку дня приходят инициатива, воля и способность к стратегическим решениям. Альтернативами являются хаос и выпадение из числа важнейших игроков мировой политики
Андрей Цыганков, профессор международных отношений Калифорнийского университета в Сан-Франциско
По Гилпину, гегемон появляется лишь в результате крупномасштабной или так называемой «гегемонистской» войны. Победа в таком конфликте позволяет выигравшей державе формировать и поддерживать новый мировой порядок, основанный, в первую очередь, на ее собственных интересах. Одним из ключевых инструментов сохранения контроля над системой Гилпин считает предоставление глобальных общественных благ. Так, после 1945 года Соединенные Штаты предпринимали шаги по созданию устойчивой системы через стабилизацию мировых финансов благодаря учреждению Международного валютного фонда и Всемирного банка; формирование военно-политического альянса НАТО; а также экономическое развитие своих многочисленных союзников посредством реализации плана Маршалла.
Кроме того, Гилпин полагает, что чем более решающей становится победа в гегемонистской войне, тем устойчивее будет последующая международная система. Вместе с тем, одной из причин падения гегемонов он называет «имперское перенапряжение» – ситуацию, при которой расходы на поддержание господства начинают превышать выгоды. Со временем перераспределение сил в системе приводит к росту новых держав, которые бросают вызов существующему гегемону. В конце концов, появляется государство, способное конкурировать с мировым лидером, что приводит к новой глобальной войне и началу следующего цикла.
Война неизбежна?
В связи с этим возникает беспокоящий многих исследователей вопрос: неужели смена гегемона неизбежно связана с масштабной войной? И что ожидает мир в контексте ожесточающегося противоборства США и Китая? Эта тема стала центральной в книге «Обречены на войну» американского политолога Грэхема Аллисона.
Аллисон рассмотрел растущее стратегическое соперничество между Вашингтоном и Пекином сквозь призму того, как исторически складывалась смена мировых гегемонов. В центре книги находится концепция «ловушки Фукидида», суть которой заключается в том, что война часто становится почти неизбежной, когда одна страна стремительно набирает мощь и бросает вызов господствующей державе.
Автор совместно с командой исследователей Гарвардского университета изучил 16 исторических кейсов, имевших место за последние 500 лет, когда растущая держава угрожала вытеснить существующую. В 12 из этих случаев разразилась война. Аллисон утверждает, что формирующиеся сегодня предпосылки борьбы за статус гегемона между США и Китаем также создают риски масштабного конфликта.
Несмотря на мрачные исторические аналогии, Аллисон утверждает, что война между США и Китаем не является неизбежной. Для того чтобы ее избежать, автор предлагает совершенствовать взаимное понимание «красных линий» посредством ведения доверительного диалога; пересмотреть роль военно-политических альянсов в современном мире; а также укреплять международные институты.
Гегемон и режимы
Многие исследователи международных отношений отмечали, что выполнение последней из перечисленных задач также представляет важную функцию гегемона. Одним из факторов, оказывающих сильное воздействие на функционирование мировых институтов, выступают режимы, формирование которых теоретизировал старший научный сотрудник Института Гувера при Стэнфордском университете Стивен Краснер.
Согласно Краснеру, режимы – это совокупности принципов, норм, правил и процедур принятия решений, вокруг которых сходятся ожидания акторов в различных областях международных отношений. Краснер подчеркивал, что международные режимы зачастую отражают интересы наиболее могущественных государств, а значит, их устойчивость напрямую зависит от способности и желания гегемона обеспечивать соблюдение установленных правил и норм. К тому же гегемон заинтересован в этом, чтобы конфигурация международной системы приносила ему большие выгоды.
Несмотря на это, современная политика Соединенных Штатов при президенте Трампе демонстрирует отход от традиционной роли гегемона как гаранта стабильности глобальных режимов. Новая администрация проводит линию одностороннего подхода к международным делам, характеризующуюся приоритетом национальных интересов и снижением обязательств в рамках глобальных институтов.
Можно надеяться, что страх перед ядерным апокалипсисом вразумил государственных деятелей. <…> Однако этой надежде противостоит долгая история человеческих слабостей и, по-видимому, неспособность человечества поддерживать мир в течение длительного времени. Лишь время покажет, окажется ли теория гегемонистской войны справедливой в ядерную эпоху
Роберт Гилпин, профессор политологии и международных отношений Принстонского университета
Одним из ярких примеров такого подхода стал выход США из Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). Этот шаг, официально мотивированный недоверием к эффективности организации и возросшим влиянием в ней Китая, нанес серьезный удар по дееспособности ВОЗ и символизировал нежелание Вашингтона участвовать в режиме глобального здравоохранения.
В то же время инициированный новой администрацией выход США из ВОЗ объясняется и соображениями выгоды, которые Дональд Трамп преследовал как рациональный агент. Как и в случае с сотрудничеством с партнерами по НАТО и ЕС, с годами ставшими «безбилетниками», наживающимися на помощи Вашингтона, мотивировкой выхода из ВОЗ стала большая диспропорция между тем, какие выгоды получают США от членства в организации, и объемами финансирования, обеспечиваемыми страной для ее функционирования. С такими же обоснованиями было заявлено о выходе из Парижского соглашения по климату.
Однако если посмотреть на действия США в рамках других режимов, например, контроля над вооружениями и ядерного нераспространения, мы можем увидеть, что Вашингтон, наоборот, укрепил свою роль в их поддержании. Например, за считанные месяцы нахождения у власти Трамп значительно активизировал переговоры по ядерной программе Ирана, а также выступал с инициативами о проведении трехсторонних переговоров США, России и Китая по контролю над вооружениями.
Роль гегемона в формировании режимов и в целом мировых институтов со временем была пересмотрена. Например, Роберт Кеохейн в книге «After Hegemony» признал, что гегемоны часто играют важную роль в создании международных институтов, однако утверждал, что эти институты могут продолжать функционировать и поддерживать сотрудничество даже после ослабления мирового лидера.
Кеохейн не только поставил под сомнение тезис о необходимости гегемона для поддержания международного порядка, но и предложил альтернативное понимание механизмов стабильности в мировой системе. По его мнению, хотя гегемоны играют важную роль в формировании правил мировой политики, созданные ими форматы взаимодействия и режимы сами по себе могут стать устойчивыми структурами, способными поддерживать кооперацию даже в условиях ослабления государства, которое ранее все единогласно считали гегемоном. Так что для формирования стабильной мировой системы гегемон, может, и нужен, но ослабление его способностей далеко не означает обреченность всех сформированных им институтов.
Альтернатива
Итак, ключевые международные институты могут сохранить свою работоспособность и относительную эффективность даже и в случае перераспределения влияния отдельных политических акторов, но само это перераспределение увеличивает риски дестабилизации мировой политики. Как отмечает Иван Сафранчук, одним из вариантов избежать глобального хаоса может стать сценарий, в котором будет расти роль «средних держав» как в различных регионах мира, так и в глобальном управлении в целом. По его мнению, в таком случае регулирование международных отношений все больше будет выходить из глобальной в региональную плоскость. Именно на уровне регионов, с точки зрения исследователя, будут формироваться новые многочисленные форматы взаимодействия между странами мира.
В свою очередь, Николай Силаев указывает, что в традиционном понимании термин «средние державы» обозначал страны, стремящиеся оказывать влияние на международные процессы через активное участие в многосторонней дипломатии и демонстрирующие приверженность международным нормам, преимущественно связанным с либеральным мировым порядком.
Современные же «средние державы» располагают заметным потенциалом воздействия на глобальные процессы, претендуют на участие в формировании мирового порядка и выступают его неотъемлемыми участниками. Силаев отмечает, что такие страны не ограничиваются статусом региональных лидеров, чьи интересы и влияние сосредоточены в рамках конкретного географического пространства, а стремятся проецировать свои возможности и запросы на глобальный уровень.
С точки зрения их представленности в мире новые средние державы составляют если не большинство, то значительную часть государств мира и в совокупности играют определяющую роль в поддержке международных институтов
Николай Силаев, ведущий научный сотрудник ИМИ МГИМО
В сегодняшней ситуации, когда новый миропорядок еще не сформировался, но происходящие на международной арене изменения отличаются все большей интенсивностью, возрастает значение устойчивых региональных порядков. Исследователи указывают, что они могут быть построены двумя способами: либо за счет доминирования одной сильной державы (регионального гегемона), либо через развитие международных институтов на региональном уровне. «Средние державы», как правило, выступают именно за последний вариант, отдавая предпочтение многосторонним форматам взаимодействия на равноправной основе.
Любопытно отметить, что роль «средних держав» исследователи длительное время рассматривали лишь как вторичную по отношению к деятельности гегемона. Такие страны нередко воспринимались как «стабилизаторы» региональных порядков, существующих в контексте мировой системы, возглавляемой глобальным лидером. Одним из авторов, начавших переосмысление такого взгляда, был Роберт Кокс.
В одной из своих работ, опубликованных в конце 1980-х, Кокс переосмыслил возраставшую роль Японии на мировой арене. Автор утверждал, что значительно увеличившийся экономический и политический вес Токио в мировых делах привел к тому, что страна все больше стремилась внести вклад в формирование более справедливого миропорядка, включающего большее число стран, взаимодействующих на равной основе, а не существующих лишь в рамках строгой биполярной системы под крылом одного из гегемонов в лице США или СССР.
При этом если во времена холодной войны, когда Роберт Кокс проводил свое исследование, «средние державы» можно было пересчитать по пальцам, то сегодня их число стремительно растет. Этот список дополнили многие государства из разных частей света: Бразилия, Египет, Саудовская Аравия, Турция, Южная Африка, Южная Корея и многие другие.
В условиях глобальных трансформаций современного мира именно «средние державы» все чаще проявляют субъектность и автономию, проводя внешнюю политику, не ориентированную исключительно на глобального лидера или претендента на такую роль. Это свидетельствует о возрастающей способности «средних держав» самостоятельно формулировать повестку, выстраивать коалиции и развивать международное взаимодействие вне зависимости от воли гегемона.
Такое положение дел демонстрирует, что мировая система все больше переходит к горизонтальному формату взаимодействия, в котором гегемонии просто нет места. Мировой лидер передает свои функции постепенно и без глобального военного конфликта, вследствие появления множества альтернативных механизмов отношений между игроками на глобальном уровне. Такой эволюционный процесс.
©«Новый оборонный заказ. Стратегии»
№ 3 (92), 2025 г., Санкт-Петербург
