Современные вооруженные конфликты отличаются от обстоятельств, в которых складывались основные нормы международного гуманитарного права (МГП). Но прежним остается назначение МГП – ограничивать насилие и защищать человека независимо от того, по какую сторону линии фронта он оказался.
О том, что помогает добиваться конкретных гуманитарных результатов, как право отвечает на появление новых методов и средств ведения войны и где проходит граница между действующим правом и гуманитарной рекомендацией, в интервью НОЗС рассказала тематический советник по правовым вопросам штаб-квартиры Международного Комитета Красного Креста (МККК) Анастасия Кушлейко.
Условия ведения вооруженных конфликтов заметно меняются: многие конфликты становятся более продолжительными и технологичными, все чаще ведутся в городах и разворачиваются одновременно на поле боя и в информационном пространстве. Что изменилось в работе гуманитарных организаций в современных конфликтах?
Я бы начала с того, что главное не изменилось. Людям, пострадавшим от вооруженных конфликтов, по-прежнему нужны защита и помощь, раненым – медицинская помощь, семьям – информация о судьбе пропавших без вести, лицам, лишенным свободы, – достойное обращение. Основные гуманитарные принципы тоже остаются прежними. Но очень существенно изменилась среда, в которой приходится работать.
Многие современные конфликты затягиваются на годы, ведутся в густонаселенных городах, в них участвует множество государственных и негосударственных акторов, нередко при поддержке других государств. Это усложняет практически все: доступ к пострадавшим, диалог со сторонами, обеспечение безопасности гуманитарных сотрудников. При этом последствия таких конфликтов накапливаются. Разрушение больницы или системы водоснабжения – это не только непосредственный ущерб. В длительном конфликте постепенно нарушается работа целых систем, от которых зависит повседневная жизнь населения: здравоохранения, водо- и электроснабжения, образования.
Люди вынуждены неоднократно покидать свои дома, а последствия войны продолжают ощущаться спустя годы после окончания активных боевых действий.
Очень сильно изменилась и информационная среда. Сегодня практически любое действие гуманитарной организации может мгновенно стать предметом публичной оценки. Информация распространяется с огромной скоростью, далеко не всегда ее можно проверить, а дезинформация способна непосредственно влиять и на доверие к гуманитарным организациям, и на безопасность их сотрудников. В таких условиях сохранять пространство для нейтральной и беспристрастной гуманитарной работы становится значительно сложнее.
Наконец, технологии меняют не только способы ведения войны, но и саму гуманитарную деятельность. Спутниковые снимки, цифровые базы данных, новые способы поддержания связи с семьями, технологии поиска и идентификации пропавших без вести открывают возможности, которых раньше не было. Одновременно возникают новые риски, связанные с защитой персональных данных, кибербезопасностью и возможностью использования гуманитарной информации не в тех целях, для которых она собиралась.
Поэтому задачи гуманитарной работы остаются прежними. Но выполнять их сегодня во многих отношениях стало сложнее.
МГП применяется ко всем сторонам вооруженного конфликта независимо от причин войны и правомерности применения силы. Почему равная защита не означает морального или политического равенства сторон?
Потому что международное гуманитарное право вообще не решает вопрос о том, какая из сторон конфликта права с политической или моральной точки зрения. Его задача другая – установить пределы допустимого во время войны и защитить тех, кто не участвует или перестал участвовать в военных действиях.
Здесь важно не смешивать два разных вопроса. Один – законно ли государство прибегло к вооруженной силе. Это регулируется прежде всего Уставом ООН. Другой – как должны вести себя стороны после того, как вооруженный конфликт уже возник. На этот вопрос отвечает международное гуманитарное право. И его правила применяются независимо от того, кто начал войну, кто действует в порядке самообороны и какие политические или моральные аргументы приводит каждая из сторон.
У этого разделения есть совершенно практический смысл. Раненый солдат, который больше не участвует в военных действиях, должен быть защищен не потому, что мы одобряем действия государства, за которое он воевал. Гражданское лицо не теряет защиту потому, что находится на территории противника. С человеком, оказавшимся во власти другой стороны, нельзя обращаться бесчеловечно в ответ на нарушения, совершенные его стороной.
Поэтому одинаковое применение МГП к сторонам конфликта не ставит между ними знак морального или политического равенства. Гуманитарные ограничения войны просто не могут зависеть от оценки справедливости дела каждой из сторон. Иначе сама система защиты очень быстро перестала бы работать: практически каждая сторона вооруженного конфликта считает свое дело правым и могла бы на этом основании утверждать, что именно для нее допустимы исключения из общих правил.
В основе деятельности МККК лежат принципы нейтральности и беспристрастности. Чем они отличаются друг от друга и что каждый из них означает на практике?
Эти два принципа действительно часто смешивают, хотя отвечают они на разные вопросы. Беспристрастность – это прежде всего вопрос о том, кому и на каком основании оказывается помощь. Гуманитарная организация не должна проводить различия по признаку национальности, расы, религии, политических убеждений или принадлежности к той или иной стороне конфликта. Помощь должна определяться потребностями людей, причем наиболее срочные случаи получают приоритет. Иными словами, беспристрастность требует смотреть не на то, «свой» перед нами или «чужой», а на то, кто и в какой помощи нуждается.
Нейтральность – это вопрос о позиции самой гуманитарной организации по отношению к сторонам конфликта. Чтобы сохранять доверие всех сторон и иметь возможность работать по обе стороны линии фронта, она не должна принимать чью-либо сторону в военных действиях или вовлекаться в споры политического, расового, религиозного или идеологического характера. При этом нейтральность не означает безразличия к происходящему и тем более не требует нейтрального отношения к нарушениям международного гуманитарного права. МККК может прямо указывать сторонам на нарушения, требовать их прекращения и напоминать об обязательствах по МГП. Это делается не для поддержки одной стороны против другой, а для защиты пострадавших и обеспечения соблюдения права. Другое дело – каким способом МККК это делает: как правило, такой диалог ведется конфиденциально, а решение о публичном осуждении принимается лишь в исключительных случаях.
Если совсем коротко: беспристрастность определяет, как мы относимся к людям, нуждающимся в помощи; нейтральность – как мы позиционируем себя по отношению к сторонам конфликта.
Почему сегодня обществу становится труднее принимать нейтральность и беспристрастность гуманитарной организации?
Мне кажется, прежде всего потому, что современные вооруженные конфликты переживаются обществом гораздо более непосредственно. Война сегодня разворачивается практически в режиме реального времени на экранах телефонов. Мы видим разрушенные дома, погибших и раненых, слышим истории конкретных людей. Это вызывает сильную эмоциональную реакцию и естественное желание определить, кто виноват и на чьей стороне нужно быть.
В условиях крайней поляризации даже готовность разговаривать со всеми сторонами конфликта иногда воспринимается как политическая позиция. Если гуманитарная организация ведет диалог с противником, возникает вопрос: почему вы вообще с ним разговариваете? Если она оказывает помощь людям по другую сторону линии фронта – почему вы помогаете им? Нейтральность начинает восприниматься как отсутствие моральной позиции, а беспристрастность – как попытка поставить знак равенства между сторонами. Но помощь раненому, посещение военнопленного или попытка выяснить судьбу пропавшего без вести человека – это не политическое высказывание в поддержку той стороны, к которой он принадлежит. И разговаривать со стороной конфликта необходимо не потому, что гуманитарная организация одобряет ее действия. Без такого разговора зачастую просто невозможно получить доступ к людям, поставить вопрос о нарушениях или попытаться добиться изменения поведения.
Свою роль играет и современная информационная среда. Социальные сети требуют быстрых и однозначных реакций, информация распространяется практически мгновенно и далеко не всегда успевает пройти проверку. А гуманитарная работа часто требует противоположного: разговаривать со всеми сторонами, проверять факты, не делать поспешных публичных выводов и иногда сохранять конфиденциальность, чтобы иметь возможность продолжать диалог и добиваться результата. Со стороны это может выглядеть как недостаточно быстрая или недостаточно жесткая реакция.
В этом и заключается один из парадоксов гуманитарной деятельности сегодня: чем сильнее поляризация, тем труднее объяснять нейтральность и беспристрастность – и одновременно тем больше они нужны.
Вы упомянули конфиденциальный диалог как один из ключевых методов работы МККК. Почему конфиденциальность так важна и каких гуманитарных результатов она позволяет добиваться?
Прежде всего уточню: конфиденциальность – не один из Основополагающих принципов Международного движения Красного Креста и Красного Полумесяца, а один из ключевых методов работы МККК. Она позволяет откровенно разговаривать со сторонами вооруженного конфликта по очень сложным вопросам и добиваться конкретных изменений в положении людей, пострадавших от войны.
МККК обсуждает со сторонами обращение с лицами, лишенными свободы, ведение военных действий, судьбу пропавших без вести, доступ к раненым и гражданскому населению, возможные нарушения международного гуманитарного права. Такой разговор имеет смысл только тогда, когда можно обсуждать не только общие принципы, но и конкретные факты, практику, решения и то, что необходимо изменить. Конфиденциальный формат создает пространство для такого разговора. Стороны знают, что его содержание не будет автоматически вынесено в публичное пространство. Это позволяет более открыто обсуждать проблемы, разбираться в их причинах и искать практические способы их устранения. Иногда результат такой работы вообще остается невидимым для внешнего наблюдателя: изменяется процедура, улучшаются условия содержания, появляется доступ к людям или принимаются меры для предотвращения повторения нарушений.
Поэтому конфиденциальность не следует путать с молчанием. МККК может очень прямо говорить сторонам о том, что он наблюдает и что необходимо изменить. Цель такого диалога – прежде всего не публично осудить сторону, а добиться изменения ее поведения. При этом конфиденциальность не абсолютна. В исключительных случаях МККК может принять решение о публичном осуждении нарушений международного гуманитарного права. Но это отдельный инструмент, для которого существуют достаточно строгие условия. Главный вопрос остается тем же: какой способ действий с наибольшей вероятностью поможет людям, которых МККК пытается защитить?
При каких условиях МККК может прибегнуть к публичному осуждению конкретных нарушений МГП и как оцениваются возможные последствия такого решения?
Здесь прежде всего нужно различать публичные заявления МККК вообще и публичное осуждение конкретных нарушений международного гуманитарного права. МККК регулярно говорит публично о гуманитарной ситуации, напоминает сторонам об их обязательствах, обращает внимание на необходимость защиты гражданского населения, медицинских учреждений и других лиц и объектов. А вот публичное осуждение конкретных нарушений – исключительная мера.
Как правило, МККК сначала пытается добиться изменения ситуации в конфиденциальном диалоге с соответствующей стороной. Если этого недостаточно, могут использоваться и другие способы – например, конфиденциальное обращение к третьим сторонам, способным повлиять на ее поведение. Публичное осуждение не является автоматическим следующим этапом или своего рода санкцией за отсутствие сотрудничества. Вопрос всегда в том, что действительно может изменить ситуацию к лучшему для пострадавших.
Для публичного осуждения МККК установил достаточно строгие условия. Нарушения должны быть серьезными и повторяться, либо должна существовать высокая вероятность их повторения. Делегаты МККК должны сами быть свидетелями таких нарушений, либо их существование и масштаб должны быть установлены на основе надежных и проверяемых источников. Еще одно условие состоит в том, что предпринятые МККК попытки добиться прекращения нарушений в рамках конфиденциального двустороннего диалога, если к этому прибегали, не дали результата. И наконец, публичность должна отвечать интересам людей, которых эти нарушения затронули или которым они угрожают.
Последнее условие особенно важно для понимания всего подхода. Решение выступить с публичным осуждением принимается не потому, что от организации ожидают публичной позиции, или потому, что молчание становится репутационно неудобным. Главный критерий – гуманитарный: что это даст людям, которых МККК пытается защитить? Публичность в одной ситуации может способствовать прекращению нарушений, а в другой – закрыть доступ к пострадавшим, прекратить диалог или увеличить риски для тех же людей. Поэтому более громкая публичная реакция не обязательно означает более сильную гуманитарную реакцию.
Какую роль играет доверие в практической работе МККК?
Для гуманитарной организации доверие – это не столько вопрос репутации, сколько условие, без которого она просто не сможет выполнять свою работу. На практике это означает очень конкретные вещи: что стороны конфликта готовы разговаривать с МККК и предоставлять ему доступ туда, куда попасть крайне сложно; что человек, лишенный свободы, может конфиденциально, без свидетелей поговорить с делегатом МККК; что семья пропавшего без вести готова передать организации очень личную информацию в надежде узнать о судьбе близкого человека; что военные готовы обсуждать с МККК вопросы ведения военных действий и соблюдения МГП.
Причем доверие не означает согласия. Сторона конфликта может быть категорически не согласна с оценкой МККК или с тем, что он требует изменить. Но она должна понимать, кто перед ней, зачем МККК ведет с ней диалог и как будет обращаться с полученной информацией. Здесь очень важна предсказуемость: одни и те же принципы и методы работы должны применяться независимо от того, с какой стороной конфликта идет разговор.
Есть и другая сторона доверия, о которой иногда забывают. МККК должен пользоваться доверием не только сторон конфликта, но прежде всего самих людей, которым он пытается помочь. Человек должен быть уверен, что переданная им информация не поставит его или его семью в еще большую опасность, что помощь не будет зависеть от его политических взглядов или принадлежности к той или иной стороне и что с его информацией будут обращаться ответственно.
Доверие формируется долго, а потерять его можно очень быстро. И его значение можно измерить вполне конкретно: возможностью попасть к людям, которые иначе останутся недоступными, получить информацию, которую иначе не предоставят, сохранить диалог там, где другие каналы закрыты, и в конечном счете – добиться конкретного гуманитарного результата.
До сих пор мы говорили преимущественно о работе МККК в условиях вооруженного конфликта. Вместе с тем, МККК не только оказывает помощь пострадавшим, но и играет особую роль в работе по обеспечению соблюдения МГП и подготовке его возможного развития. Как связаны эти два направления?
Эти направления очень тесно связаны. Работа непосредственно в условиях вооруженных конфликтов позволяет видеть, как право действует в реальности и с какими проблемами сталкиваются люди, которых оно должно защищать. Это касается обращения с лицами, лишенными свободы, защиты гражданского населения, судьбы пропавших без вести, последствий применения различных средств и методов ведения войны. Одновременно становится видно, где возникают трудности с толкованием или применением существующих норм.
Но наличие серьезной гуманитарной проблемы еще не означает, что для ее решения обязательно нужна новая правовая норма. Иногда право уже дает достаточно ясный ответ, а проблема заключается прежде всего в его несоблюдении. В других случаях нужно уточнить толкование существующих норм или разработать практические рекомендации, которые помогут лучше их применять. И только в определенных ситуациях возникает вопрос: достаточно ли существующего правового регулирования или право действительно необходимо развивать дальше?
МККК может выявлять такие проблемы, проводить правовой и гуманитарный анализ, предлагать возможные решения и участвовать в обсуждении новых правил. Но международное право создают государства. Это важное уточнение: опыт работы МККК дает ему особую возможность показать, где и почему возникает гуманитарная проблема, но решение о принятии новых международно-правовых обязательств принадлежит государствам. Поэтому связь здесь очень непосредственная.
Работая с людьми, мы видим реальные последствия войны. А работа с правом позволяет пытаться воздействовать на правила и практику, которые должны эти последствия ограничивать. В конечном счете это две стороны одной задачи – уменьшить страдания, причиняемые вооруженными конфликтами.
А как МККК приходит к выводу, что гуманитарные последствия применения определенного вида оружия требуют дополнительного регулирования?
Появление нового оружия или новой военной технологии само по себе еще не означает, что для них нужны новые нормы. Сначала нужно понять, что уже говорит существующее международное право. Международное гуманитарное право исходит из того, что право сторон выбирать средства и методы ведения войны не является неограниченным. В частности, запрещены средства и методы ведения войны, способные причинить излишние повреждения или ненужные страдания, а также оружие, которое по своей природе имеет неизбирательное действие. При применении любого оружия должны соблюдаться и общие правила ведения военных действий, в том числе различие, соразмерность и меры предосторожности.
Есть и специальный механизм правовой проверки новых вооружений. Статья 36 Дополнительного протокола I обязывает государства-участники Протокола при изучении, разработке, приобретении или принятии на вооружение нового оружия, средства или метода ведения войны определить, не будет ли его применение при некоторых или при всех обстоятельствах запрещено применимым международным правом. То есть здесь мы прежде всего спрашиваем: законно ли это конкретное оружие в рамках уже существующего права?
Но затем может возникнуть другой вопрос: достаточно ли существующего права, чтобы ответить на гуманитарные риски, которые создает определенный вид оружия или новая технология? Опыт применения оружия, его ожидаемые последствия, особенности его действия, трудности с соблюдением МГП, а иногда и более широкие гуманитарные и этические соображения могут привести к выводу, что нужны более конкретные международные правила – от дополнительных ограничений до полного запрета определенного вида оружия.
Такие примеры уже есть. Общие нормы, ограничивающие средства и методы ведения войны, существовали и до принятия специальных договоров о противопехотных минах или кассетных боеприпасах. Но их гуманитарные последствия привели государства к принятию гораздо более конкретных запретов. Сегодня похожая дискуссия идет вокруг автономных систем вооружений. Существующее МГП к ним применяется, но это не исключает вопроса о дополнительных специальных правилах. МККК, в частности, считает необходимыми новые юридически обязательные нормы, которые запретили бы одни автономные системы вооружений и строго регулировали другие.
Поэтому важно различать два совершенно разных вывода: «это оружие запрещено уже существующим правом» и «существующего права недостаточно и необходимы дополнительные специальные правила». Один вывод автоматически не влечет за собой другой.
Что новые технологии, включая технологии ИИ, меняют для МГП? Какие гуманитарные возможности они открывают и какие риски создают?
Я бы начала с того, чего они не меняют. Новые технологии не отменяют уже действующих правил МГП. Основные нормы международного гуманитарного права применяются независимо от того, используется ли давно известное оружие или самая современная технологическая система. По-прежнему должны соблюдаться правила различия, соразмерности, меры предосторожности и другие применимые требования МГП.
А вот условия, в которых эти правила приходится применять, технологии могут менять очень существенно. Искусственный интеллект позволяет обрабатывать огромные массивы информации со скоростью, которая раньше была невозможна. Он может использоваться для анализа разведывательной информации, распознавания объектов, прогнозирования, поддержки решений, связанных с выбором целей. Это может помочь человеку учитывать больше информации и принимать более обоснованные решения, в том числе с точки зрения защиты гражданского населения. Поэтому было бы неправильно видеть в ИИ исключительно источник новых угроз.
Но одновременно возникают новые риски. Насколько надежны данные, на которых основан результат системы? Насколько надежен и предсказуем сам результат в сложной и быстро меняющейся обстановке вооруженного конфликта? Может ли человек понять, на чем основана рекомендация системы, проверить ее и при необходимости отвергнуть? Не приводит ли скорость обработки информации к тому, что человеческая проверка становится скорее формальной, чем реальной? И если ошибка или искажение заложены в данных или модели, при широком использовании системы они могут воспроизводиться многократно и с огромной скоростью.
Отдельный вопрос – автономные системы вооружений, которые после активации способны выбирать и поражать цели без дальнейшего вмешательства человека. Здесь особенно остро встает вопрос о сохранении человеческого контроля и суждения при применении силы. Существующее МГП применяется и к таким системам, но МККК считает, что связанные с ними гуманитарные, правовые и этические риски требуют дополнительных международно-правовых ограничений.
И еще один принципиальный момент: использование сложной технологии не переносит юридические обязательства с человека на машину. Именно люди и стороны вооруженного конфликта обязаны соблюдать МГП. Алгоритм не становится субъектом международного гуманитарного права и не может нести вместо человека ответственность за его нарушение. Поэтому для меня главный вопрос не в том, делают ли новые технологии эти правила ненужными. Не делают. Вопрос в другом: как обеспечить реальное человеческое суждение и соблюдение этих правил, когда все большая часть информации и анализа, на которых основываются решения, формируется с помощью сложных технологических систем.
В дискуссиях о новых технологиях и средствах ведения войны часто упоминается оговорка Мартенса. Какой смысл закладывался при ее формулировании и какое значение она имеет сегодня?
Оговорка Мартенса появилась в конце XIX в. в очень конкретном историческом контексте. На Гаагской мирной конференции 1899 г. государства не смогли договориться по вопросу о статусе участников сопротивления на оккупированной территории. Российский юрист и дипломат Федор Мартенс предложил компромиссную формулу, которая вошла в преамбулу Гаагской конвенции 1899 г. о законах и обычаях сухопутной войны.
Ее основная идея состояла в том, что отсутствие конкретной договорной нормы не оставляет людей без правовой защиты. В случаях, не охваченных принятыми правилами, население и воюющие оставались под защитой и действием начал международного права, вытекающих из установившихся обычаев, законов человечности и требований общественного сознания. Позднее оговорка в разных формулировках была воспроизведена и в других важнейших договорах по международному гуманитарному праву, включая Женевские конвенции и Дополнительный протокол I.
При этом с ее юридическим значением нужно быть осторожным. В доктрине существуют разные взгляды на самостоятельную нормативную роль «принципов человечности» и «требований общественного сознания». Я бы не трактовала оговорку как универсальный механизм, позволяющий объявить юридически запрещенным все, что представляется негуманным или вызывает общественное неприятие. Новую правовую норму нельзя просто вывести из оговорки, минуя анализ применимого международного права.
Но главный тезис здесь очень важен: отсутствие специальной договорной нормы само по себе еще не означает, что соответствующее поведение разрешено. Международное гуманитарное право нельзя читать как исчерпывающий перечень конкретных запретов, за пределами которого стороны вооруженного конфликта обладают полной свободой действий. В ситуациях, не урегулированных конкретной договорной нормой, сохраняют значение другие применимые нормы международного права, в том числе международное обычное право, а также принципы человечности и требования общественного сознания.
Именно поэтому оговорка Мартенса остается особенно актуальной в условиях технологического развития. Авторы Гаагских и Женевских конвенций не могли предусмотреть искусственный интеллект, автономные системы вооружений или кибероперации. Но отсутствие в старых договорах статьи, посвященной конкретной современной технологии, не означает, что ее применение находится вне права. Международный суд ООН, рассматривая вопрос о ядерном оружии, также подчеркнул сохраняющееся значение оговорки Мартенса в условиях быстрого развития военных технологий.
Для меня ее современный смысл прежде всего в напоминании о том, что невозможно заранее предусмотреть каждую будущую форму войны, но появление нового средства, метода или ситуации само по себе не оставляет человека без правовой защиты.
Не всякая гуманитарно желательная мера выступает юридически обязательной. Где проходит граница между тем, что МГП требует от сторон конфликта, и тем, что МККК рекомендует как более безопасную или гуманную практику?
Граница между правовой нормой и гуманитарной рекомендацией прежде всего проходит по юридической обязательности. Правовая норма устанавливает то, что государство или сторона конфликта обязаны делать либо, наоборот, делать не вправе. Для такого требования должно существовать правовое основание – например, международный договор или норма обычного международного права. У гуманитарной рекомендации другой статус: она может предлагать конкретный способ уменьшить последствия войны или более высокий стандарт поведения, даже если право прямо такого поведения не требует.
Различать эти вещи очень важно. Если гуманитарную рекомендацию представить как юридическую обязанность, мы фактически приписываем праву содержание, которого в нем может не быть. Но верно и обратное: то, что определенная мера не является юридически обязательной, вовсе не означает, что она не нужна или не имеет большого гуманитарного значения.
На практике граница иногда менее очевидна. Многие нормы МГП сформулированы достаточно широко. Право, например, может требовать принять все практически возможные меры предосторожности, но не давать исчерпывающего перечня действий для каждой конкретной ситуации. Рекомендации и передовая практика могут помогать понять, как эффективнее выполнить такую обязанность. Но рекомендуемая мера не становится автоматически самостоятельной правовой обязанностью только потому, что она способствует лучшему соблюдению права.
Возможна и обратная ситуация: то, что называют рекомендацией, в конкретных обстоятельствах может отражать то, что уже требуется существующей правовой нормой. Поэтому смотреть нужно не столько на название документа или слово «рекомендуется», сколько на то, есть ли у конкретного требования правовое основание.
Для серьезного разговора о МГП важно честно различать то, что право требует, и то, что является хорошей гуманитарной практикой. Смешение этих категорий не усиливает международное гуманитарное право – напротив, оно может подрывать доверие к нему.
В начале разговора вы сказали, что сегодня вооруженные конфликты переживаются обществом гораздо более непосредственно, вызывая сильную эмоциональную реакцию и усиливая поляризацию. Какую мысль вы хотели бы донести до человека, убежденного, что гуманное отношение к противнику означает предательство своих?
Наверное, это один из самых трудных вопросов именно во время войны. Когда гибнут близкие, разрушены дома, когда люди видят страдания своих сограждан, требование гуманно обращаться с противником может восприниматься почти как несправедливость. Это очень понятная человеческая реакция.
Но международное гуманитарное право существует именно для таких ситуаций. Гуманно обращаться с раненым противником, с человеком, который сдался или оказался во власти другой стороны, не означает одобрять то, за что он воевал, забывать о собственных погибших или отказываться от права защищать свою страну. Это означает признавать, что даже во время войны существуют пределы допустимого и что человек сохраняет право на гуманное обращение.
И здесь есть принципиальный момент: соблюдение МГП – это не обмен услугами. Нельзя сказать: мы будем гуманно обращаться с вашими пленными только в том случае, если вы так же обращаетесь с нашими. Нарушения, совершенные одной стороной, не освобождают другую от ее собственных обязательств.
Каждая сторона хочет, чтобы ее раненых подбирали и лечили, чтобы с ее пленными обращались гуманно, чтобы ее погибших разыскивали и идентифицировали, чтобы семьи могли узнать судьбу пропавших без вести. Но такие правила могут защищать «наших» только в том случае, если они существуют как правила для всех. Иначе право очень быстро превращается в формулу: защищать нужно только тех, кого мы сами считаем достойными защиты.
Поэтому гуманность к противнику – это не предательство своих. Это признание того, что даже война имеет пределы и что человеческое достоинство не исчезает в тот момент, когда человек оказывается по другую сторону линии фронта.
Беседовала Олеся Загорская
©«Новый оборонный заказ. Стратегии»
№ 5 (100), 2026 г., Санкт-Петербург
