Автор Олеся Загорская
Нормы международного гуманитарного права (МГП) не определяют, допустимо ли начинать войну, – они вступают в действие, когда насилие предотвратить не удалось и вооруженный конфликт уже имеет место. Не ставит МГП перед собой и заведомо невыполнимую задачу – исключить человеческие жертвы.
Его исходная посылка неутешительна: война предполагает причинение страданий, однако военная необходимость не делает любое насилие допустимым. В этом смысле МГП пытается в разумных пределах «примирить» требования военной необходимости и соображения гуманности.
МГП устанавливает ограничения для сторон конфликта и защищает людей независимо от того, к какой стороне они принадлежат. Но современному обществу становится труднее принимать различие между защитой человека и моральной оценкой стороны, к которой он принадлежит. Потому признание страданий другой стороны нередко воспринимается как отрицание собственных страданий, гуманность к противнику приравнивается к политической нелояльности или предательству, а нейтральность и беспристрастность гуманитарных организаций ставится им в укор.
Человек растворяется в коллективном образе врага. Одновременно новые технологии увеличивают дистанцию между решением о применении силы и тем, кто испытывает его последствия. В этих обстоятельствах вопрос о том, зачем войне право, приобретает новое содержание: способно ли оно сохранить человека там, где стороны конфликта все чаще видят только источник угрозы или цель, а наблюдающее за войной общество – воплощение абсолютного зла.
Право внутри войны
Международное гуманитарное право регулирует ведение вооруженных конфликтов и ограничивает их последствия: защищает лиц, которые не принимают или прекратили принимать непосредственное участие в военных действиях, и ограничивает средства и методы ведения войны.
Основу современного МГП составляют четыре Женевские конвенции 1949 г. и Дополнительные протоколы к ним 1977 и 2005 г., а также Гаагские конвенции 1899 и 1907 г., включая IV Гаагскую конвенцию 1907 г. и прилагаемое к ней Положение о законах и обычаях сухопутной войны. Дополняют их нормы обычного международного права и специальные международные договоры о запрещении или ограничении определенных видов оружия, в числе которых Конвенция о запрещении противопехотных мин 1997 г., Конвенция по кассетным боеприпасам 2008 г., Конвенция о конкретных видах обычного оружия 1980 г. и пять Протоколов к ней, касающиеся необнаруживаемых осколков, мин и мин-ловушек, зажигательного оружия, ослепляющего лазерного оружия, а также взрывоопасных пережитков войны.
Применение МГП начинается с момента возникновения вооруженного конфликта и не зависит от того, называют ли стороны происходящее «войной», «операцией» или каким-либо иным термином, как не зависит от того, признают ли стороны конфликта состояние войны, – право применяется исходя из фактического положения дел на местах.
Международный вооруженный конфликт (МВК) возникает при враждебном применении вооруженной силы одним государством против другого независимо от продолжительности и интенсивности противостояния. Нормы, относящиеся к МВК, применяются и при полной или частичной оккупации, даже если она не встречает вооруженного сопротивления. Для признания вооруженного конфликта немеждународного характера (НМВК) определяющими выступают степень организованности вовлеченных группировок и интенсивность военных действий. Различие между двумя видами конфликтов принципиально, поскольку от квалификации ситуации зависит набор и объем применимых норм.
Примечательно, что завершение действия МГП не определяется автоматически перемирием или подписанием мирного договора – решающим обстоятельством тоже выступает фактическая ситуация. В отношении отдельных категорий лиц, например, военнопленных, МГП продолжает действовать и после завершения вооруженного конфликта.
Одна из ключевых задач МГП – защита людей, не участвующих или прекративших участие в военных действиях. К ним относятся прежде всего гражданские лица, раненые, больные и потерпевшие кораблекрушение военнослужащие, военнопленные и другие лица, оказавшиеся во власти противника. Особой защитой пользуется медицинский и духовный персонал. При этом содержание предоставляемой защиты зависит как от правового статуса, так и от поведения человека в конкретных обстоятельствах.
Так, комбатант может быть законной целью нападения, но не может быть объектом нападения, если он выведен из строя (hors de combat). Гражданское лицо может утратить защиту от нападения при непосредственном участии в боевых действиях – но только на время такого участия и не лишаясь других основных гарантий. Человек, покидающий на парашюте летательный аппарат, терпящий бедствие, не может быть атакован, а после приземления ему должна быть предоставлена возможность сдаться – при условии, что он не совершает явно враждебных действий. Это правило, однако, не распространяется на воздушно-десантные войска.
Шпион, захваченный при выполнении задания, может не иметь права на статус военнопленного, но и он не оказывается вне закона: за ним сохраняются гарантии гуманного обращения и надлежащего судебного разбирательства. В любом случае в рамках МГП даже утрата специальной защиты не означает утраты человеческого достоинства и основных гарантий.
Право вооруженных конфликтов признает, что обе стороны неизбежно будут убивать, причинять ранения и разрушать, но оно запрещает им дегуманизировать противника
Кордула Дрёге, директор Управления международного права, сотрудничества внутри Движения и других партнерств МККК
Но для ограничения насилия этого недостаточно. Право регулирует также способы подготовки и проведения нападения, выбор оружия и оценку возможных последствий для гражданского населения. Эти ограничения выражены в основных принципах ведения военных действий. Принципы различия, соразмерности, предосторожности отражают заложенное в МГП соотношение требований военной необходимости и гуманности.
Таким образом, МГП не противопоставляет гуманность самой возможности вести военные действия. Оно допускает применение силы против правомерных объектов нападения и не исключает причинения определенного сопутствующего ущерба, но устанавливает пределы: военная необходимость действует только внутри установленных правом границ.
Кризис МГП?
МГП действует в обстоятельствах, когда стороны конфликта стремятся получить военное преимущество и склонны расширительно толковать собственную военную необходимость. Зачастую возникает ситуация, когда нормы сохраняют юридическую силу, но не всегда определяют реальные решения и поведение сторон. Это противоречие иногда описывают как кризис международного гуманитарного права. Но верна ли такая постановка вопроса?
Разрыв между нормой и поведением существует в любой правовой системе, но значение имеют его масштаб, повторяемость нарушений и состояние механизмов контроля соблюдения. Нарушения МГП сами по себе не свидетельствуют о его несостоятельности. Корректнее было бы говорить о конкретных проблемах, с которым сталкивается право: о кризисе соблюдения, трудностях толкования и применения норм, кризисе доверия. Важно понять, почему обязательное правило не определяет поведение, и всегда ли можно установить, какое правило применимо и было ли оно нарушено, и чьей оценке ситуации можно доверять.
Кризис соблюдения возникает, когда известное правило игнорируют или нарушают сознательно. Одна из наиболее трудных для принятия особенностей МГП – невзаимность в его соблюдении, когда сторона конфликта не освобождается от своих обязательств только потому, что противник не выполнил своих.
Общая для четырех Женевских конвенций статья 1 обязывает государства соблюдать и обеспечивать соблюдение их положений «при любых обстоятельствах», потому жестокое обращение противника с пленными не дает права другой стороне поступать так же со своими противниками, неизбирательные нападения не разрешают отвечать тем же, использование гражданского населения для защиты военных объектов не снимает с атакующей стороны обязанностей по различению, соразмерности и принятию мер предосторожности. Если бы действие гуманитарных норм зависело от взаимности, гражданские лица, раненые и пленные фактически отвечали бы за решения собственного правительства или командования, что противоречит самой сути МГП.
Однако юридическая ясность не устраняет практической сложности. Сторона, сознательно игнорирующая ограничения, может получить тактическое преимущество перед противником, который продолжает их соблюдать. Так, размещение военного объекта в жилой застройке затрудняет нападение на него, сокрытие комбатантов среди гражданского населения осложняет различение, нарушение правил обращения с пленными создает давление в пользу ответных действий.
Именно в условиях такой асимметрии принцип невзаимности подвергается наиболее серьезному испытанию. Но правовой ответ остается однозначным: преимущество, полученное посредством нарушения, не делает правомерным ответное нарушение.
Как показало исследование Международного Комитета Красного Креста (МККК) «Истоки сдержанности на войне», для соблюдения МГП знания права недостаточно: важно, чтобы содержащиеся в нем требования были учтены в военной доктрине, подготовке и практике, а ценности, лежащие в их основе, были частью профессиональной культуры. Между текстом конвенции и решением на месте находится целая система, от состояния которой зависит, станет ли правовая норма частью регулярной практики.
Кроме того, юридический запрет сам по себе еще не объясняет, почему участник конфликта последует ему в конкретной ситуации. Значение имеют военная целесообразность, стремление к легитимности, общественное мнение, давление третьих сторон, местные культурные и религиозные нормы и перспективы урегулирования конфликта. Более того, может иметь место позитивная взаимность, когда соблюдение одной стороной правил войны может побуждать другую поступать так же. Совокупность многих факторов в результате приводит к тому, соблюдается ли МГП – или нарушается.
Отдельную сложность представляют трактовки и интерпретации права, когда стороны конфликта признают норму, но обстоятельства ее применения описывают по-разному. Разногласия могут начинаться уже с классификации конфликта.
Не менее существенны споры о статусе человека или объекта. Был ли человек гражданским лицом или комбатантом? Принимал ли он непосредственное участие в военных действиях? Был ли раненый выведен из боя? Использовался ли гражданский объект в военных целях? Тенденции современных войн – стремление к уменьшению риска для собственных войск, потребность повысить летальность средств поражения для противника, а также ведение боевых действий в среде, где гражданские лица и гражданские объекты находятся в непосредственной близости от военных целей и военной деятельности, – значительно усложняют ответы на эти вопросы.
Особенно трудно оценивать нападения, повлекшие жертвы среди гражданского населения. Принцип соразмерности не запрещает сопутствующий ущерб, но запрещает нападение, если можно ожидать, что случайные потери среди гражданского населения или повреждение гражданских объектов окажутся чрезмерными по отношению к предполагаемому конкретному и непосредственному военному преимуществу.
Но такую оценку следует производить с учетом информации, которой располагали лица, планировавшие или принявшие решение о нападении, до его совершения, а не только с учетом последствий, ставших известными после. Один и тот же результат может быть следствием правомерного решения, основанного на доступной тогда информации, ошибочной оценки доступной на тот момент информации, недостаточных мер проверки, неизбирательного способа нападения, сознательного нарушения. Оценка не может игнорировать условия принятия решения, и тяжесть последствий не позволяет сама по себе установить наличие нарушения.
Современные вооруженные конфликты и регулирующие их нормы международного гуманитарного права рискуют превратиться в альтернативную морально-этическую реальность, где страны считают для себя возможным не проявлять сдержанности при применении военной силы, чувствуя себя безупречными, поскольку формально они ничего не нарушили
Кордула Дрёге, директор Управления международного права, сотрудничества внутри Движения и других партнерств МККК
В тумане войны универсальная норма применяется к неполной, спорной или намерено искаженной картине событий. В результате стороны могут одинаково понимать норму, но предлагать собственные версии фактов, соглашаться в описании события, но расходиться в толковании правила, спорить о стандарте, еще не получившем общего признания. Кроме того, интерпретация может «подстраиваться» для оправдания уже принятого решения.
Обеспокоенность вызывает не само наличие разногласий, неизбежных при применении общих норм к различным обстоятельствам, а толкования, которые формируются непосредственно в ходе конфликта и расширяют свободу действий сторон за счет ослабления предусмотренной правом защиты. Одним из инструментов, помогающих толковать Женевские конвенции в современных условиях, стали обновленные комментарии МККК, учитывающие накопленный опыт вооруженных конфликтов. Но хотя предложенные в них толкования обладают значительным авторитетом, они не создают новых обязательств.
Наконец, кризис доверия связан с утратой доверия к институтам и к самой идее беспристрастной защиты. Даже юридически обоснованная оценка способна повлиять на поведение сторон лишь в том случае, если доверие вызывает и сама оценка, и тот, кто ее высказывает.
Сегодня такие правовые понятия, связанные с МГП, как «военное преступление», «неизбирательное нападение», «живой щит», «коллективное наказание» стали частью политического языка и языка СМИ. С одной стороны, это свидетельствует о сохраняющемся авторитете МГП: сторонам важно представить собственные действия соответствующими праву, а действия противника – нарушающими его. Однако юридические понятия нередко используются до установления необходимых фактов или в значении, не совпадающем с их правовым содержанием. В таком случае они превращаются в средство моральной и политической характеристики события. Что, конечно, снижает доверие к самой возможности объективной оценки.
Само по себе использование терминологии в политических целях не всегда означает несоответствие действительности. Но в поляризованном информационном пространстве убедительность оценки все меньше зависит от приведенных оснований. Потому требование проверить сведения воспринимается как нежелание осудить виновного, осторожность при недостатке данных – как предвзятость, а пересмотр первоначального вывода после появления новых фактов – как политическая уступка. В результате право все реже воспринимается как общая мера, применимая к действиям всех сторон.
Особенно серьезные последствия такая утрата доверия несет для гуманитарных организаций. Гуманитарные организации не обладают средствами принуждения, позволяющими самостоятельно обеспечить себе доступ к пленным, раненым или гражданскому населению. Чтобы попасть на контролируемую территорию, получить необходимые сведения, поставить вопрос об обращении с людьми и попытаться повлиять на практику, им необходимо поддерживать рабочие отношения с теми, от чьих решений этот доступ зависит.
Доверие в этом случае означает уверенность сторон в том, что полученные сведения не будут использованы в каких-либо иных целях, критерии оказания помощи не изменятся в зависимости от политической конъюнктуры, а контакт с одной стороной не превратит организацию в инструмент другой. Если такая уверенность исчезает, последствия становятся вполне осязаемыми: закрывается доступ к местам содержания, прекращается передача сведений, сужается возможность конфиденциально обсуждать предполагаемые нарушения, возрастают риски для сотрудников и получателей помощи.
Наглядно значимость доверия проявляется в деятельности МККК. Нейтральность позволяет организации взаимодействовать со всеми сторонами конфликта, не занимая позицию в военном противостоянии и политических спорах. Беспристрастность требует определять помощь потребностями пострадавших, а независимость – сохранять самостоятельность решений. Одним из основных методов работы МККК служит конфиденциальный диалог, который создает возможность обсуждать со сторонами конкретные проблемы вне публичного пространства и влиять на поведение сторон.
Во многих смыслах мы сами (практики, ученые, дипломаты, исследователи международного права) виноваты в том, что в этих разговорах [о МГП] сквозит порой отчаянье. Нам нужно быть осторожней, чтобы не порождать и не укоренять деструктивную риторику. Если говорить только о случаях, когда МГП не работает, не стоит удивляться, что общество в целом считает правовые нормы, в которые мы так верим, не стоящими даже бумаги, на которой они напечатаны. Если в магию не верить – она перестает действовать
Хелен Дарем, директор Управления МККК по международному праву и гуманитарной политике (2014–2020)
Но именно то, что должно обеспечивать доступ и возможность диалога, все чаще вызывает претензии. Нейтральность трактуется как отсутствие моральной позиции, взаимодействие с противником – как его легитимация, а помощь людям на контролируемой им территории – как косвенная поддержка его действий. Конфиденциальность воспринимается как молчание или нежелание назвать виновного, а отказ немедленно подтвердить распространяемую информацию – как предвзятость. Разный доступ к территориям и категориям пострадавших внешнему наблюдателю также может казаться различием в отношении к сторонам.
Эти претензии нельзя объяснить только незнанием гуманитарных принципов. Они отражают более широкое расхождение между логикой публичного пространства и условиями гуманитарной работы. Информационная среда требует публичности, скорости и однозначности, тогда как гуманитарная работа – проверки сведений, продолжительного диалога и иногда ограничения публичности ради сохранения доступа. Доверие подрывают также дезинформация, смешение разных гуманитарных структур и убеждение, что нейтральная позиция в остром конфликте невозможна. Организация оказывается между потребностью сохранять предсказуемый и защищенный диалог со сторонами конфликта и требованием немедленного публичного ответа со стороны общества.
Кризис доверия выходит за пределы деятельности отдельной организации. Недоверие переносится на само право: МГП начинает выглядеть не общей системой ограничений, а набором аргументов, которые признаются лишь тогда, когда направлены против противника. Поэтому доверие следует рассматривать как одно из условий действия гуманитарного права – наряду с ясностью норм, установлением фактов и механизмами соблюдения.
Доверие не исключает критики гуманитарных организаций и не требует принимать все их оценки. Но без минимальной уверенности в независимости, последовательности подходов и ответственном обращении с информацией исчезает пространство, в котором возможны доступ, диалог и воздействие на поведение сторон.
Когда человек исчезает
Способность МГП ограничивать войну зависит не только от содержания норм и механизмов их исполнения. Даже там, где стороны признают авторитет права и располагают значительным объемом информации, остается вопрос, кого они видят перед собой. МГП всегда обращается к конкретному человеку. Война же постоянно стремится к обобщениям.
Определенное обезличивание заложено в самой организации вооруженного насилия. Командование неизбежно оперирует более общими категориями: это численность, координаты, боевые возможности и предполагаемые намерения противника, а военнослужащий не может воспринимать каждого противника во всей полноте его индивидуальных обстоятельств.
Современные технологии увеличивают эту дистанцию. Тот, кто принимает решение, все чаще видит не человека, а его техническое представление: координату, точку на экране, набор признаков, вероятность принадлежности к определенной категории.
Системы с ИИ способны распознавать определенные характеристики объекта и оценивать их соответствие заранее заданному профилю. Такой подход может быть эффективен в отношении некоторых объектов, военных по своей природе. Однако применительно к человеку такой подход имеет существенные ограничения: правовой статус и наличие защиты от нападения не всегда могут быть надежно определены только на основании отдельных внешних признаков или зафиксированного поведения. Непосредственное участие гражданского лица в военных действиях, ранение военнослужащего, выход из строя или намерение сдаться зависят от конкретных обстоятельств и могут меняться за короткий промежуток времени. Датчик способен зафиксировать движение или предмет в руках, но эти сведения еще не объясняют их значения в каждой конкретной ситуации.
Международное гуманитарное право (МГП) создавалось не для полного надежд мирного времени. Оно создавалось для самых мрачных дней человечества, когда свирепствуют вооруженные конфликты и людям угрожает серьезная опасность
Мирьяна Сполярич, президент МККК
Именно здесь, когда внешне наблюдаемые признаки подменяют целостную оценку, человек начинает «исчезать». Вероятностный вывод о соответствии профилю может восприниматься как установленный статус, и чем сложнее система и убедительнее выраженный числом результат, тем легче принять его за объективное и исчерпывающее описание реальности. Склонность пользователя доверять такой рекомендации способна превратить ее проверку в формальное подтверждение. Чем больше данных получает система, тем парадоксальнее риск потерять за ними самого человека.
Эта проблема приобретает предельную форму в автономных системах вооружений, которые после активации способны выбирать и поражать цели без вмешательства оператора. МГП распространяется и на их применение, а ответственность не переходит от человека к машине. Поэтому принципиальное значение имеет то, какие решения остаются за человеком, насколько он понимает возможности и ограничения системы и способен предвидеть последствия ее применения.
Именно вопросы сохранения человеческого контроля и суждения находятся сегодня в центре дискуссии о дополнительном регулировании автономных систем вооружений.
Технология может создавать особую форму дистанции: объем данных о потенциальной цели увеличивается, но при этом отдельные обстоятельства, от которых зависит правовая оценка положения человека, могут оставаться за пределами технического представления.
Более того, опосредованное восприятие цели может снижать психологический порог применения силы. Из поля зрения могут выпадать признаки уязвимости, способные побудить к сдержанности: ранение, страх, попытка сдаться, присутствие других людей. Технологическая дистанция поэтому влияет не только на полноту правовой оценки цели, но и на готовность воспользоваться силой.
После Гаагской конференции стало очевидно, что до тех пор, пока будут существовать правительства с войсками, прекращение вооружений и войн невозможны. Для того чтобы возможно было соглашение, нужно, чтобы соглашающиеся верили друг другу. Для того же, чтобы державы могли верить друг другу, они должны сложить оружие, как это делают парламентеры, когда съезжаются для совещаний
Лев Толстой, русский писатель и мыслитель
Таким образом, связанное с технологиями «исчезновение» человека состоит в том, что он становится набором данных, а вероятностная классификация его принадлежности и статуса может превратиться в основание для применения силы. Вместе с индивидуальными обстоятельствами из решения может исчезнуть и возможность распознать изменение статуса, усомниться в результате или отказаться от нападения. Именно эти способности составляют содержание человеческого суждения, которое нельзя заменить присутствием оператора в технической цепочке.
Однако человек «исчезает» не только внутри технической системы. Даже точные данные и содержательное участие оператора не обеспечивают сдержанности, если противник дегуманизирован и заранее считается недостойным защиты. И если технологическая дистанция скрывает индивидуальные обстоятельства противника, то моральная дистанция попросту лишает их смысла: она превращает принадлежность к стороне в исчерпывающую характеристику и заставляет воспринимать любого принадлежащего ей человека как часть враждебного целого.
Такой перенос особенно характерен для конфликтов, которые описываются как борьба с абсолютным злом или экзистенциальной угрозой. Однако распространение характеристики государства, его политического руководства или вооруженных групп на всех связанных с ним людей становится опасным. Во-первых, на смену индивидуальной ответственности приходит коллективная вина, а во-вторых, защита, которую МГП связывает со статусом и поведением конкретного лица, ставится в зависимость от моральной оценки стороны, к которой он принадлежит. В такой логике гуманное обращение превращается в привилегию, которую необходимо заслужить поведением своей стороны.
Для МГП такое смешение принципиально неприемлемо. Право различает людей не по степени вызываемого ими сочувствия и не по моральной оценке стороны, а по их статусу, поведению и обстоятельствам, в которых они находятся. Когда эти различия перестают учитываться, исчезает не только индивидуальность человека, стирается сама граница между теми, против кого допустимо применять силу, и теми, кого право требует защищать.
Такую подмену усиливают слова, описывающие определенные действия, но употребляемые не по назначению, они превращаются в характеристику человека.
Показательно использование понятия «террорист» как аргумента о правовом статусе лица и объеме предоставляемой ему защиты. Хотя даже включение группы, к которой это лицо принадлежит, в перечень «террористических организаций» или признание ее действий террористическими само по себе не отменяет применимости МГП к ситуации и соответствующих гарантий лицам, подпадающим под его защиту. Право позволяет привлечь человека к ответственности за совершенное, но не допускает замены установления его статуса утверждением о недостоинстве правовой защиты.
Переговоры, приведшие к созданию Женевских конвенций, заняли всего четыре месяца. Этот – кажется, невозможно короткий – срок показывает, чего можно достичь, когда государства чувствуют себя вынужденными принять меры
Хелен Дарем, директор Управления МККК по международному праву и гуманитарной политике (2014–2020)
Современная информационная среда делает такое обезличивание более быстрым и массовым. Стороны конфликта распространяют через различные каналы коммуникации сообщения, рассчитанные на сильную эмоциональную реакцию, например, страх или гнев. Риторика ненависти опирается на уже существующие стереотипы и особенно легко укореняется в обществах, переживающих насилие и утрату. Цифровые платформы ускоряют ее распространение, а генеративные технологии позволяют быстрее создавать и многократно воспроизводить убедительные тексты, изображения и видеозаписи. В результате коллективный образ начинает казаться более достоверным, чем обстоятельства жизни и поведения отдельных людей.
Не всякая ложная, враждебная или унижающая достоинство информация образует нарушение МГП, но она формирует среду, в которой принимаются решения о применении силы и обращении с людьми. Если гражданское население постоянно представляется источником угрозы, коллективное наказание – оправданным ответом, а пленные – лицами, утратившими право на гуманное обращение, насилие против них постепенно перестает восприниматься как отклонение. Человек при этом может оставаться видимым – на фотографии, видеозаписи или экране системы наблюдения, но перестает восприниматься как отдельное лицо со своим статусом, действиями и гарантированной правом защитой. Именно в этом состоит его общественное и моральное исчезновение.
Общественная и технологическая дистанция действуют по-разному, но приводят к сходному результату. В обоих случаях из поля зрения выпадает именно то, на что ориентировано МГП: положение конкретного лица в конкретный момент времени.
Вернуть человека
Описанные выше тенденции неутешительны. Вместе с тем, они не необратимы. Международное гуманитарное право по-прежнему удерживает человека в центре внимания. Но и само МГП должно оставаться в центре внимания государств как в мирное время, когда создаются условия для его будущего соблюдения, так и во время вооруженного конфликта.
Решающая роль здесь принадлежит государствам: именно они – основные создатели международного права, они принимают на себя договорные обязательства. От их политической воли зависит, насколько последовательно нормы МГП будут встроены в национальное законодательство, подготовку вооруженных сил и практику, расследование предполагаемых нарушений. От нее же зависит участие юридических советников в планировании операций и качество правовой оценки новых видов вооружений и методов ведения войны.
Раньше политики останавливали войны – встречались и договаривались. Сейчас бывает иначе, и возникновение причин для применения норм МГП очень сильно зависит от личной совести каждого из них. Зачастую вооруженные конфликты современности вспыхивают по всему миру только в рамках реализации политических интересов отдельно взятого государства
Александр Гладышев, полковник юстиции, начальник управления правового обеспечения Министерства обороны Республики Беларусь
В сентябре 2024 г. Бразилия, Иордания, Казахстан, Китай, Франция и Южная Африка совместно с МККК выступили с Глобальной инициативой по укреплению политической приверженности МГП. Ее задача – вернуть МГП в число международных приоритетов и перевести общее признание его значения в обсуждение конкретных мер. Кульминацией инициативы станет Конференция высокого уровня по вопросу сохранения гуманности во время войны, которая пройдет в декабре 2026 г. в Иордании.
Современные конфликты разворачиваются и в информационном пространстве, где представление о противнике способно повлиять на отношение к нему не меньше, чем непосредственный опыт войны. Ложные сведения, унижающая достоинство риторика и другие сообщения, способные причинить вред, могут угрожать жизни и безопасности пострадавших, препятствовать оказанию помощи, создавать риски для гуманитарных работников и ограничивать доступ к нуждающимся; напротив, своевременная и достоверная информация иногда непосредственно спасает жизни. Поэтому важно расценивать любую информацию прежде всего с точки зрения ее возможных гуманитарных последствий и возвращать человека в информационную картину войны как субъекта, чьи безопасность, достоинство и собственный голос должны приниматься во внимание.
Задача состоит не только в том, чтобы оценивать уже произошедшее. Требования права должны учитываться в момент, когда принимается решение, выбирается цель, оценивается информация или определяется способ применения силы. Чем больше между человеком и этим решением возникает посредников – технических систем, алгоритмов, информационных образов, тем важнее сохранить способность увидеть за ними конкретного человека и обстоятельства, от которых зависит его защита.
МГП не устранит насилие и не гарантирует соблюдение установленных им ограничений. Но оно сохраняет границы там, где логика войны постоянно стремится их стереть. Увидеть человека – значит каждый раз заново устанавливать, кто находится перед нами, что с ним происходит и что из этого следует. В способности различить конкретного человека внутри обезличивающей логики вооруженного насилия и заключен смысл права, без которого война перестает иметь пределы.
©«Новый оборонный заказ. Стратегии»
№ 5 (100), 2026 г., Санкт-Петербург
