В 2022 году на фоне непрерывной череды катаклизмов все чаще идут разговоры о формировании нового международного порядка, приходящего на смену тому, который установился в 1990-е годы после распада СССР. При этом различные теории, предлагающие свой ответ на вопрос, каким будет дивный новый мир, чаще всего рассматривают государство в качестве той постоянной, изменения внутри которой слабо или никак не повлияют на конфигурацию международных отношений.
Вместе с тем, будущее государства составляет предмет споров и фантазий не только в социальных науках, но и в поп-культуре, что иллюстрирует популярность жанра антиутопии. В современном политическом жаргоне отражаются попытки изобретения цепкого лейбла для характеристики государства будущего. Практически каждый год появляются новые или реактуализируются старые концепции, содержащие корень «кратия» (киберократия, унократия и десятки других).
О чем речь?
Для исследователей больших политических сообществ очевидно, что современное, «модерновое» государство по историческим меркам является достаточно молодым феноменом. Его оформление чаще всего связывают с окончанием Тридцатилетней войны в Европе, в результате которой в 1648 году была подписана серия мирных соглашений, положивших в основу международных отношений принцип суверенитета, который иногда называют вестфальским, вслед за областью в Германии, в которой эти соглашения были подписаны. Для исследователей международных отношений Вестфальский мир 1648 года – также ключевая дата в формировании современной системы государств, принципы функционирования которой лишь незначительно изменились с тех пор. Ряд историков оспаривают «вестфальский мир», называя другие точки отсчета для современных международных отношений. Однако можно согласиться, что окончательное формирование государства как совокупности институтов и правил, работающих автономно от правителя и не заканчивающихся с его уходом, произошло к концу XVIII века.
Такое определение государства как в первую очередь административной системы – это объяснение в узком смысле. В противоположность этому, в широком смысле под государством можно понимать любую относительно большую общность людей, связанную отношениями власти. В таком случае «государствами» окажутся и античные полисы, и феодальные монархии Средневековья, и другие образования, которые в узком определении государствами не являются.
Споры о том, каковы ключевые признаки государства (то есть те, без которых государство перестает считаться таковым), – предмет отдельного исследования, однако чаще всего приводится популяризированное Максом Вебером определение государства как института, монополизировавшего применение насилия на определенной территории и осуществляющего легитимное господство одних людей над другими.
Легитимность (т.е. признание правомерности господства со стороны тех, над кем оно осуществляется) представляет важнейший элемент, предполагающий, что правление осуществляется от имени некоего коллективного целого, объединенного общей идентичностью, – «нации» или «народа». На идентичность как на ключевую характеристику государства в XX веке обратили внимание историки-конструктивисты, которые подчеркивали, что государство не является естественным, безусловным образованием, а требует ежедневного воображения – напоминания о себе в форме праздников, памятников, мифов, флагов и т.д. Другими словами, государство существует до тех пор, пока в него «верят» его граждане.
Веберовское определение также подразумевает другой ключевой признак – уже упомянутый суверенитет. Понятие суверенитета само по себе тянет за собой целый пласт споров относительно как его определения, так и релевантности его использования в современном глобализованном мире. Вместе с тем, в последние годы суверенитет как понятие получил второе дыхание и все чаще проникает в такие области, в которых раньше обходились без него. Россия является одним из лидеров в «злоупотреблении» риторикой суверенитета – в стране не только действует «Комиссия по защите государственного суверенитета…», но и время от времени официальные лица различного уровня производят и транслируют такие концепции, как «исторический суверенитет», «духовный суверенитет» и другие. Схожий тренд демонстрирует и Евросоюз, однако упор там делается на «цифровой» и «технологический» суверенитет.
Концепция суверенитета сама по себе предполагает внешнее и внутреннее измерение (некоторые теоретики говорят о «негативном» и «позитивном» суверенитете, адаптируя формулу Исайи Берлина, которую он применял к понятию свободы). Внешнее подразумевает формальное признание за государством его границ со стороны международного сообщества, а также способность их защитить, тогда как внутреннее – способность обеспечить и поддерживать порядок и благополучие внутри страны.
Можно перечислить еще ряд второстепенных признаков, таких как централизованная армия или налогообложение, однако именно названные выше чаще всего фигурируют в качестве определяющих. В отсутствие одного или нескольких из таких признаков государство часто называют «несостоявшимся» (failed state), хотя четких критериев причисления к таковым нет, что делает список таких несостоявшихся государств крайне подвижным и подверженным политической конъюнктуре. Зачастую failed state – это политическое клеймо, которое используют конкуренты на мировой арене. Например, со стороны российских официальных лиц и некоторых аналитиков время от времени можно услышать такую характеристику в отношении Украины. После 24 февраля 2022 года также участились упоминания России как страны, движущейся в сторону несостоявшегося государства.
Что светит государству?
Тот факт, что политическим образованиям, на которые поделен весь мир, не более 400 лет, предполагает и возможный конец этой формы политической организации или, по крайней мере, ее радикальную трансформацию. При этом существующие политические теории достаточно неохотно смотрят «за пределы государства». Это закономерно: возникая по мере становления и укрепления современного государства и являясь результатом его осмысления, эти теории интересуются в первую очередь именно этой формой организации, а не тем, что может последовать за ней.
Кроме того, с самого начала в теории государства присутствовал сильный нормативный элемент, который сохраняет влияние до сих пор. Ключевой для этой теории автор Томас Гоббс видел в современном государстве единственный способ преодоления «естественного состояния», характеризующегося «войной всех против всех».
В сущности, все теории, предположения и прогнозы относительно государства в будущем подпадают под один из трех сценариев: его смерть или перерождение в какую-то другую форму политической организации; значительная трансформация; сохранение в прежнем виде.
Преодоление государства
По сути, только два больших теоретических проекта, имеющих популярность сегодня, рассматривали преодоление государства в качестве желаемого – коммунизм (особенно в его ранних версиях) и либертарианство. Несмотря на крайнее разнообразие и различия этих двух идеологий, обе формировались в диалоге с анархизмом и в какой-то мере являются продолжением или ревизией его идей.
Первый рассматривал капиталистическое государство как аппарат угнетения и видел целью его преодоление. Энгельс писал о постепенном «растворении и в конечном счете исчезновении политической организации, именуемой государством», когда общество достигнет стадии зрелости, выраженной в установлении социализма и коммунизма.
Когда не будет общественных классов, которые нужно держать в подчинении, господства одного класса над другим, … тогда уже некого будет подавлять и сдерживать, тогда исчезнет надобность в государственной власти, исполняющей ныне эту функцию
Ф. Энгельс, «Анти-Дюринг»
С тех пор марксизм основательно трансформировался, и даже в работах Ленина роль государства куда менее однозначна. Сегодня среди марксистов достаточно мало анти-этатистов, а «растворение государства» не является ключевой повесткой в их программе. Напротив, современные левые чаще выступают с программой защиты государства и его социальных функций при расширении элементов прямой демократии. В этом отношении позиция современных левых предполагает скорее трансформацию (см. ниже), а не отказ от государства.
Под лейблом либертарианства объединяются теории и идеи, которые в противоположность современным левым выступают с позиций «минархизма» – минимизации присутствия государства в жизни человека. Умеренные либертарианцы используют метафору «государства – ночного сторожа», которая предполагает, что функции государства должны быть сведены к обеспечению защиты граждан, а другие сферы (экономика, здравоохранение, образование и т.д.) должны регулироваться законами свободного рынка без интервенции государства.
Более радикальные либертарианские теории идут дальше и, придерживаясь позиций ненасилия и безусловного примата добровольных объединений, выступают за преодоление современного государства, которое требует от граждан лояльности, выходящей за рамки добровольного договора. Отношения людей без государства, по мнению сторонников этой идеи, должны основываться на взаимовыгодных добровольных соглашениях, которые, в отличие от негласного государственного «общественного договора», должны быть эксплицитными. Институциональным выражением таких отношений называют либертарианские общины или «коммуны».
Когда государство, преследуя благие намерения, пытается перестроить экономику, законодательно утвердить мораль или продвигает особые интересы, оно расплачивается неэффективностью, отсутствием мотивации и потерей свободы. Правительство должно быть судьей, а не активным игроком
Милтон Фридман
Возможно, сам факт, что большей популярностью пользуются наиболее умеренные по отношению к государству направления обеих идеологий, говорит сам за себя. Основная проблема радикального анти-этатизма представителей обоих течений состоит в том, что они гораздо убедительнее в критике государства, чем в проектах его преодоления. Критики левого проекта указывают на советский эксперимент, который в итоге стал антонимом преодоления государства, а критики либертарианства – на нежизнеспособность и утопичность предлагаемой модели.
Трансформация государства
Под «трансформацией» можно понимать крайне широкую совокупность изменений (так или иначе государства постоянно трансформируются), однако наиболее значительный вклад в эту дискуссию внесли теоретики либерального толка. Эти теории получили расцвет во второй половине XX века, особенно после 1980-х годов. Именно этот виток трансформации международной системы, связанный с процессами глобализации мировой экономики, оказал наиболее существенное влияние на изменение отношений внутри государства и между государствами, в отличие, например, от предыдущего витка, связанного с Индустриальной революцией. Впрочем, характер влияния глобализации на государства и их трансформацию остается спорным вопросом.
В 1970-е годы американские теоретики Роберт Кеохейн и Джозеф Най указали на меняющийся характер международных отношений, в которых все большее значение приобретают не только традиционные факторы силы, но и экономическая взаимозависимость, трансформирующая не только международную систему, но и сами государства. В этой новой конфигурации привычное разделение на так называемую высокую политику (затрагивающую в первую очередь вопросы безопасности) и низкую политику (объединяющую все другие, несиловые вопросы) больше не актуально, а последняя все чаще влияет на первую. Подобным образом стирается грань между внутренней и внешней политикой, в результате чего снижается и влияние государственного суверенитета. Помимо государств, растет влияние и негосударственных институтов: ООН, финансовых институтов типа МВФ и Мирового банка, различных НПО и т.д. В 1990-е годы на фоне распада СССР и «конца истории» на смену «взаимозависимости» популярность приобрело понятие глобализации, которое, в сущности, обозначало то же самое.
Экономическая взаимозависимость изменила представления о суверенитете: немногие государства все еще могут претендовать на полную независимость от внешних сил в отношении собственных правовых практик
Джозеф Най, Роберт Кеохейн
Значительный импульс дискуссиям о трансформации государства придала также европейская интеграция, когда ряд традиционно государственных функций (начиная с объединения угольной и металлургической промышленности и заканчивая фискальными и экономическими вопросами) были переданы на наднациональный уровень. Несмотря на то, что модель ЕС уникальна, глобальная регионализация представляет собой, несомненно, продолжающийся тренд. Большинство таких объединений не выходит за рамки зон свободной торговли и неохотно делегирует «суверенные» функции на наднациональный уровень, однако стремления все большего количества государств присоединиться к тому или иному межгосударственному объединению демонстрирует жизнеспособность этого формата.
Несмотря на дискуссионный задор либеральных теоретиков второй половины XX века, к 2022 году актуальность их дискурса заметно снижается. Под влиянием процессов последних лет, которые характеризуются дезинтеграцией мировой экономики и укреплением государственных границ, безусловно, более убедительно звучат слова сторонников теории реализма, которые рассматривают межгосударственные конфликты как норму, а не отклонение. Вместе с тем, либеральный прогрессивизм никогда и не предполагал безусловности своей модели. Одни из важнейших условий углубления взаимозависимости –демократизация (многие авторы взяли бы это слово в кавычки) и приверженность международным институтам. Тот факт, что нынешний виток истории характеризуется деглобализацией и снижением международных связей, не означает, что в будущем исключен рост и развитие тех трендов, о которых пишут сторонники либеральных теорий.
«Business as usual»
Третий сценарий предполагает, что государство – это наиболее устойчивая и предпочтительная форма организации и в качестве таковой будет существовать. Это не значит, что трансформации невозможны. Напротив, и само государство, и государственная система постоянно проходят через трансформации, которые, однако, не меняют самой сути государств и отношений между ними.
Так, сторонники теории реализма в международных отношениях утверждают, что реконфигурация международной системы после конца холодной войны представляла собой главным образом количественное изменение, тогда как лежащие в основе системы закономерности (конфликт и опора на собственные силы) остаются неизменными.
Печальный факт заключается в том, что международная политика всегда была безжалостным и опасным делом, и, вероятно, так оно и останется
Джон Миршаймер
То же касается и самого государства, перестройки внутри которого не меняют его сути. В качестве примера можно привести тот же Советский Союз, который, представляя собой кардинальный разрыв с существовавшими государственными институтами на начальных стадиях, в результате воспроизвел логику государства – политическую элиту, государственную бюрократию и прочие атрибуты.
В этом отношении интересна дискуссия относительно роли государственного суверенитета. Сторонники взгляда, что роль государственного суверенитета снижается по мере взаимопроникновения экономик и культур, предполагают, что есть некая градация от «больше суверенитета» до «меньше суверенитета», т.е. пытаются квантифицировать его. В противоположность этому приверженцы более консервативного взгляда утверждают, что суверенитет нельзя «померить», он либо есть, либо его нет. Суверенитет государства с этой точки зрения проявляется в его способности в любой момент принять решение в пользу национальных интересов. Эта позиция восходит к известной формуле немецкого теоретика Карла Шмитта, который утверждал, что суверен – это тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении. Другими словами, суверенитетом является способность прервать привычный порядок, выйдя за его пределы. Например, несмотря на то что в рамках ЕС государства делегируют на наднациональный уровень часть своих полномочий (что можно рассматривать как потерю части суверенитета), именно возможность государства в любой момент прекратить участие в этой структуре является признаком суверенитета.
Вызовы государству
Напоследок рассмотрим два наиболее актуальных (или воспринимаемых как таковые) вызова, которые встают перед современными государствами и провоцируют полемику.
В качестве одного из наиболее часто встречающихся вызовов для государства называют новейшие технологии – в первую очередь развитие и распространение Интернета. Действительно, в 1990-е годы мировая сеть рассматривалась многими как свободное от государственной интервенции пространство, которое нужно таковым и сохранить. Монументом того времени следует считать написанный Джоном Перри Барлоу и быстро получивший популярность «Манифест независимости киберпространства», в котором автор изложил взгляд на Интернет как место свободного обмена и самовыражения.
Новейшие технологии действительно могут способствовать запуску нескольких сценариев. Например, «уберизацию» государства – сведение его функций до координации горизонтальных отношений между производителем и потребителем услуг. В этом сценарии развитие технологий приведет к тому, что станет снижаться необходимость в бюрократическом аппарате, а вместе с этим и его значение в повседневной жизни людей. Ряд комментаторов также указывают на возможности роста самоуправления посредством инструментов «электронной демократии», когда горизонтальные сообщества смогут организовываться напрямую, повысив качество управления и решив проблему атомизации социальных отношений и деполитизации, когда единственной политической функцией гражданина оказывается присутствие на избирательном участке раз в несколько лет.
Еще одним потенциальным вызовом технологий может стать снижение национальной идентичности вследствие роста кросс-граничных связей и коммуникаций. Идея национального государства предполагает существование некоего органичного единства его граждан и, как было отмечено выше, опирается на постоянное воспроизводство поддерживающих идентичность элементов. Свободный доступ к информации, разрушающий монополию государства на истину, может поставить под сомнение ряд его непреложных положений и сместить лояльность граждан в сторону более близких идентичностей.
Впрочем, существующие практики и развитие Интернета демонстрируют сегодня и прямо противоположный тренд. С самого начала государство стремилось «приручить» киберпространство, а противоречия между принципом свободного Интернета и политикой государств стали очевидны уже в начале 2000-х. Сам манифест Барлоу был реакцией на американский «Акт о телекоммуникациях» 1996 года – одну из первых инициатив, регулирующих Интернет. Описанное выше стремление государств распространить понятие суверенитета на пространство цифровых технологий, скорее, рисует картину взаимодействия обособленных национальных интернет-пространств, а не единой глобальной сети.
Более того, влияние цифровых технологий на разные государства не поддается единой логике. Так, в публикуемом ООН индексе развития цифрового государства за 2022 год (E-Government Survey 2022) первые строчки занимают как социально ориентированные европейские государства (Дания, Финляндия, Швеция), так и страны, которые придерживаются достаточно консервативной политики в отношении социальных расходов (Ирландия, Южная Корея, Нидерланды). Кроме того, в списке лидеров находятся страны, которые зачастую ассоциируются с авторитарными: ОАЭ и Сингапур. Не лишним будет вспомнить и страны типа Китайской Народной Республики, которые используют цифровизацию для укрепления социального контроля и сравниваются с «цифровыми концлагерями».
Действительно, многие исследователи высказывают опасения, что в руках современных государств, руководствующихся логикой эффективности, развитие технологий может ознаменовать переход к «надзорному капитализму». Другими словами, в то время как в одних странах развитие цифровых технологий способствуют улучшению качества управления путем повышения подотчетности власти, в других оно укрепляет авторитарные тенденции. Однако ни в тех, ни в других случаях эти технологии не ослабляют государство. Все это заставляет относиться с подозрением к прогнозам, которые связывают цифровизацию государств с движением в каком-то определенном политическом направлении.
Второй вызов государству может прийти со стороны укрепления этнических идентичностей, чреватого последующей фрагментацией государств. Период после распада СССР характеризовался появлением новых национальных государств, сформированных по этническому принципу. Такими стали большинство бывших республик СССР, пять бывших югославских республик, некоторые страны Африки типа Эритреи или Южного Судана и другие. Эта тенденция продолжается и сейчас – достаточно вспомнить кейс почти отделившейся Каталонии или Шотландии, упорно пытающейся отсоединиться от Великобритании. Тенденции к сецессии представляют собой обратную сторону глобализации и ее издержек, а также – прямой результат нарастающей кризисности международных отношений, когда решение проблемы зачастую видится в обособлении по этническим линиям.
Так или иначе, государственная легитимность больше не является безусловной. Эта проблема наиболее актуальна для многонациональных государств, и, учитывая рост и наслаивание различных кризисов в современном мире, актуальность ее будет все более и более возрастать. В этом отношении старое противоречие между принципами права на самоопределение и территориальной целостности также приобретет возрастающую релевантность.
Проблемы с идентичностью являются результатом жизни в современном мире. Модернизация приводит к постоянным изменениям и разрушениям устоев, а также открытию возможностей, которых раньше не существовало. Она подвижна, текуча и сложна
Фрэнсис Фукуяма
Вместе с тем, апелляция к идентичности может сыграть роль и в укреплении государства. Тенденции внутри ЕС в последние годы связаны с противостоянием двух проектов. Один, продвигаемый французским президентом Макроном и другими «евроэнтузиастами», выступает за дальнейшую наднационализацию и культурное взаимопроникновение. Сторонники этого взгляда хоть и отказались от идеи формирования общеевропейского демоса, тем не менее, видят необходимым культивирование европейской идентичности.
Другой проект, наоборот, связан с неприятием брюссельской интервенции в национальную культуру и местные обычаи и выступает за национальную уникальность. В условиях нынешней турбулентности риторика национальной идентичности достаточно успешно продается местными элитами и способна мобилизовать электорат «вокруг флага». Случай Брекзита может служить показательным примером, когда важным аргументом партии «выхода» была апелляция к национальной гордости и уникальности. Рост влияния факторов идентичности, таким образом, также важная переменная, однако он не детерминирует то, каким образом трансформируется государство, предоставляя несколько вариантов развития.
Американскому левому философу и культурологу Фредерику Джеймисону приписывают фразу: «Легче представить себе конец света, чем конец капитализма». На закате 2022 года эту сентенцию можно без труда применить по отношению к понятию государства. С одной стороны, пандемия коронавируса наиболее четко продемонстрировала, что в период масштабных потрясений государства являются наиболее устойчивыми институтами, а государственный интерес – основной мотивацией. С другой стороны, государства, очевидно, переживают кризис легитимности, а национальная идентичность становится менее важной для все большего числа людей. Это, в свою очередь, – результат неудовлетворенности граждан развитием государств и их представительных функций, что, впрочем, составляет предмет для отдельного рассмотрения.
Ответ на вопрос, что будет с государствами дальше, в конечном счете сводится к тому, что именно мы понимаем под государством, какие изменения считаем более значимыми, а какие его функции – более предпочтительными. Представляется, что в следующие несколько лет важность этих дискуссий будет только расти.
Автор – Иван Жужгин
©«Новый оборонный заказ. Стратегии»
№ 6 (77), 2022 г., Санкт-Петербург
