Автор Александра Григоренко
Биополитика – это обширный комплекс инструментов управления и воздействия на большие социальные группы и в то же время теоретический концепт, объединяющий стратегии и способы, применяемые государственными, корпоративными и общественными институтами для влияния на здоровье, рождаемость, продолжительность жизни, генетику, поведение и даже жизнь и смерть человека.
Популяризировал эту концепцию французский философ постструктуралист Мишель Фуко в 1970-е годы, понимая под биополитикой форму управления, которая выходит за рамки традиционного политического контроля и направлена на регуляцию жизни людей через создание, сохранение и улучшение человеческих популяций. Биовласть описывается у Фуко как непосредственные проявления биополитики.
В попытке регулировать макроуровневые процессы биополитика вмешивается в жизнь каждого отдельного индивида, охватывая широкий диапазон политических, социальных и медицинских практик. Стартанув с уровня управления популяциями и сообществами, государственная машина в эпоху цифровизации и молекулярной биологии проникает в самые личные аспекты существования, принципиально трансформируя общественные отношения и концепцию свободы.
Управление «жизнью» в ее самых разных проявлениях и в ХХ веке, и сегодня сталкивается с вопросами не только политического контроля, но и этической допустимости. Исторические корни и контексты недвусмысленно иллюстрируют не только потенциал, но и угрозы биовласти. От евгеники и демографического контроля до эвтаназии и современных технологий редактирования генома – биополитика становится вопросом, касающимся каждого. Мы вступаем в новую эру, где граница между личным и общественным, частным и государственным становится все более размытой, а наши тела и мысли не вполне нам принадлежат.
Здоровье промышленных масштабов
Пристальное внимание к «качеству» человеческого ресурса стало усиливаться в результате промышленной революции, становления национальных государств и формирования армий, создаваемых на основе всеобщей воинской повинности. Переход от аграрного общества к индустриальному требовал эффективного, дисциплинированного, здорового и образованного населения, способного трудиться на фабриках и заводах. Именно в этот период государства начинают уделять больше внимания регулированию здоровья, рождаемости и благосостояния граждан. Последовавшая урбанизация привела и значительному росту численности городского населения, что потребовало улучшения санитарных условий и борьбы с массовыми инфекционными заболеваниями. Повсеместно в развитых странах начали создавать системы канализации, вводить санитарные нормы, разрабатывать и внедрять программы вакцинации. Контроль над здоровьем и гигиеной стал частью более широкой стратегии управления населением, где здоровье воспринималось как общественное благо, а граждане – как ресурс, который важно поддерживать в оптимальном состоянии.
Становление национальных государств требовало создания сильных армий. С введением всеобщей воинской повинности во многих государствах Европы «качество» призывников стало вопросом государственной важности. В контексте развивавшихся технологий немаловажной становилась необходимость обучения военнослужащих чтению и письму. Квалифицированная рабочая сила, помимо армии, требовалась и на модернизируемых производствах. Таким образом, биополитика использовалась для формирования тел и умов граждан в соответствии с государственными интересами, происходило их подстраивание под экономические и военные нужды.
Параллельно с индустриализацией и развитием национальных государств реализация биовласти стала включать в себя не только заботу о физическом здоровье, но и управление психическим и интеллектуальным потенциалом населения. Появление психологии и педагогики как научных дисциплин стало важным инструментом в формировании социально адаптированных и дисциплинированных граждан. Система образования, разработанная в XIX и XX веках, была не просто способом повышения грамотности, но и средством построения национальной идентичности, общественного порядка и контроля над личной жизнью индивида. Образование, соответственно, также стало важным элементом биополитических программ государств.
Демографические вызовы и репродуктивная биополитика
Демография становится объектом политического контроля уже к концу XIX века. Однако если тогда теории роста населения предлагали гипотезы о перенаселении (мальтузианская катастрофа), то сегодня развитые страны сталкиваются с противоположной проблемой – депопуляцией. В Европе, Японии и странах Восточной Азии уровень рождаемости находится ниже уровня воспроизводства. Страны пытаются стимулировать рождаемость, разрабатывая социальные программы и реформируя пенсионные системы, но демографический кризис все равно усугубляется.
Дилемма государства сегодня состоит в том, как справиться с экономическими и социальными последствиями старения населения и снижения рождаемости, не нарушая при этом фундаментальных прав человека. В условиях, когда на каждого экономически активного гражданина приходится всё больше пенсионеров, государства сталкиваются с выбором между ограничением затрат на социальные программы и мерами по стимулированию рождаемости и миграции.
Коронавирус обнажил ограничения традиционных дискурсов биополитики перед лицом антропоцентического авторитаризма. Если мы являемся одновременно и угрозой безопасности, и субъектами, подлежащими защите, то биополитическое разделение более не актуально
Дэвид Чэндлер, профессор Университета Вестминстера
Ситуация в Европе и Японии демонстрирует, что финансовые и социальные льготы не всегда достаточны для поддержания рождаемости на уровне, необходимом для воспроизводства населения. Даже при относительно высоком уровне жизни, бесплатной медицине и доступных социальных благах рождаемость продолжает снижаться. Этот феномен заставляет политиков и демографов искать причины за рамками материальных стимулов. Возможно, в обществе меняются фундаментальные установки по отношению к семье, деторождению и личной свободе, а ценность жизни без детей или с меньшим числом детей становится нормой. Пропаганда традиционных семейных ценностей как нематериальный метод воздействия тоже не показала себя как эффективный инструмент.
В этом контексте на политической сцене появляются крайне радикальные предложения, авторы которых как правило представляют ультраконсервативное меньшинство. Однако некоторые из этих «рационализаторских предложений» по повышению рождаемости заставляют вздрогнуть остальную часть населения. В ноябре 2024 года Наоки Хякутa, японский писатель и лидер Консервативной партии Японии, сделал заявления, вызвавшие широкий общественный резонанс. В своей программе на YouTube он предложил, в контексте обсуждения мер по повышению рождаемости, установить ограничения для женщин: запретить брак после 25 лет и проводить гистерэктомию женщинам старше 30 лет. После неодобрительной реакции коллег и общественности Хякутa уточнил, что его слова были гипотетическими и не отражают реальных политических предложений[1].
Пример Китая с его многолетней жесткой демографической политикой показывает, что жесткий контроль может приводить к непредсказуемым долгосрочным последствиям. В попытке сдержать рост населения в середине XX века правительство Китая ввело ограничение «одна семья – один ребенок», что привело к дисбалансу полов. Многие семьи отдавали предпочтение рождению мальчиков, женщины делали аборты при выявлении женского пола плода. В результате сегодня Китай сталкивается с дефицитом женщин и, как результат, с социальными проблемами, поскольку увеличение числа одиноких мужчин приводит к дестабилизации и росту агрессии в обществе. Сейчас, когда проблема старения населения вышла на первый план, политика рождаемости в Китае вновь пересматривается. Теперь, напротив, приветствуются многодетные семьи, но люди уже не готовы увеличивать число потомков, что указывает на формирование нового общественного сознания и восприятия семьи.
Россия, столкнувшись с демографическим спадом после распада СССР, также приняла меры по поддержке рождаемости, среди которых можно выделить материнский капитал и поощрение многодетных семей. Однако такие меры также не приводят к значительным изменениям демографической кривой. Попытки регулирования абортов и ограничения на них вызывают протесты, особенно среди женщин, которые справедливо воспринимают подобные меры как нарушение своих прав и свобод.
В этих условиях миграция становится еще одним важным аспектом биополитики. Страны, такие как, например, Германия, рассматривают миграцию как способ поддержания трудовых ресурсов и компенсации естественной убыли населения. Однако миграция, особенно в больших масштабах, приводит к новым вызовам. Культурные, религиозные и этнические различия между коренным населением и мигрантами порождают социальную напряженность, а в некоторых случаях и политический кризис. Многие европейские страны сталкиваются с ростом националистических и антимигрантских настроений, что затрудняет процесс интеграции и создает дополнительные риски для внутренней стабильности и безопасности.
В результате демографические проблемы становятся вопросом не только внутренней, но и внешней политики, поскольку затрагивают такие сферы, как международные отношения, культурный обмен и социальная стабильность. Например, увеличение миграционного потока из стран с высоким уровнем рождаемости в развитые страны привело к пересмотру иммиграционных программ и политическим разногласиям в Евросоюзе. Венгрия и Польша заняли жесткую позицию по отношению к распределению мигрантов, отказавшись принимать их на своей территории, что в значительной степени повлияло на структуру миграционного потока и создало политическую напряженность между странами членами ЕС.
Таким образом, биополитика сегодня неразрывно связана с демографическими вызовами. Старение населения и необходимость регулирования миграции заставляют задумываться о том, какие меры можно считать обоснованными и эффективными, а какие – нарушают права человека и не приводят к желаемым результатам. Этот вопрос остается открытым, и мало кому в развитых странах удается повлиять на демографический переход, который предполагает снижение рождаемости одновременно с ростом благосостояния и продолжительности жизни.
Биополитика и корпорации: от заботы к тотальному контролю
Инструменты биополитики активно применяются в корпоративном секторе, хотя и не без влияния или одобрения государственной регуляторики. Крупные компании внедряют программы заботы о здоровье сотрудников, включающие фитнес-трекеры, медицинские осмотры, абонементы в спортзалы и другие меры. Такие инициативы на первый взгляд выглядят как забота о работниках и призваны повысить их благополучие и производительность. В самом деле, что плохого в популяризации спорта и здорового образа жизни? Однако за этой трогательной заботой скрывается новый тип контроля, который все больше вторгается в личное пространство человека, расширяя границы дозволенного и сужая границы частной жизни.
С развитием цифровых технологий корпоративные программы здоровья иногда приобретают характер тотальной слежки. Например, фитнес-трекеры позволяют отслеживать физическую активность сотрудников, пройденное ими количество шагов и качество сна. Некоторые компании требуют носить такие устройства не только на рабочем месте, но и в нерабочее время. Получая доступ к данным о здоровье и физическом состоянии, работодатели могут делать выводы о работоспособности, потенциале и даже «дисциплинированности» сотрудников, что превращает человека просто в единицу оптимизированного рабочего ресурса.
Кроме того, в некоторых случаях компании могут оценивать сотрудников, учитывая их «здоровые» привычки, и под давлением заставлять их соблюдать корпоративные стандарты. Неправильное питание, недостаточная активность, курение или склонность к стрессу учитываются как негативные факторы, которые могут стать причиной для выговора или даже увольнения. Такие меры вынуждают работников соблюдать предписанные нормы поведения, фактически подменяя личные предпочтения «корпоративными ценностями», или увольняться. Дисбаланс между интересами компании и правами сотрудников налицо.
Внедрение биополитики в корпоративную культуру – это, в сущности, новая форма биовласти. Однако, на тему внедрения таких инструментов контроля мнения сотрудников поляризованы – от полного удовлетворения до заявлений, что трекеры и корпоративные программы мониторинга вызывают постоянный стресс и раздражение.
Параллели можно провести со страховыми компаниями, которые используют информацию о здоровье клиентов для оценки рисков и расчета страховых взносов. Если раньше доступ к медицинским данным ограничивался исключительно страховыми случаями, то сегодня компании начинают использовать информацию о здоровье как инструмент для минимизации финансовых и производственных рисков.
Огромные транснациональные корпорации создают фундаментальную соединительную ткань биополитического мира... Капитал действительно всегда был организован с прицелом на всю глобальную сферу, но только во второй половине ХХ века мульти- и транснациональные промышленные и финансовые корпорации действительно начали структурировать глобальные территории биополитически
Майкл Хардт, профессор литературы и итальянского языка Дьюкского университета, Антонио Негри, философ (Италия)
Под предлогом заботы о здоровье устанавливаются стандарты, определяющие обязательную норму. В свою очередь такой подход входит в противоречие с инклюзивностью, которую также пытаются внедрить многие компании и государственные структуры. Получается, что работники с особыми потребностями или хроническими заболеваниями оказываются на периферии корпоративного успеха.
Эти аспекты корпоративной биополитики вызывают серьезные вопросы о границах допустимого контроля. Как далеко корпорации могут заходить в стремлении к оптимизации трудовых ресурсов? А если государство и корпорации окончательно объединятся в стремлении усилить контроль «здоровья и благополучия», индивидуальная свобода и частная жизнь могут стать условностью или несбыточной мечтой работающего гражданина.
Быть или не быть
В актуальном дискурсе биополитика часто дополняется концептом некрополитики – управления смертью. Африканский философ Акилле Мбембе предложил этот термин для описания того, как государство и другие властные структуры управляют жизнью и смертью людей в «серых зонах», таких как лагеря беженцев, тюрьмы, зоны боевых действий и территории с неясной юрисдикцией. В отличие от биополитики, которая регулирует и пытается улучшать качество жизни граждан, некрополитика концентрируется на исключении определенных людей или групп из сферы защиты и помощи, буквально «обрекая» их на смерть. Это касается как правовых решений, так и создания «серых зон», в которых жизни одних людей становятся менее ценными и менее защищенными, чем жизни других.
Например, большинство лагерей для беженцев – это типичные «серые зоны». Люди в них лишены базовых прав на здоровье, образование и личную безопасность, их жизнь мало кого интересует. Государственные институты часто формируют такие зоны, сознательно ограничивая доступ потенциальных мигрантов к базовым ресурсам, что показывает, насколько ценность их жизни ниже по сравнению с жизнью граждан государства.
Некрополитика также процветает в зонах военных конфликтов, где определенные группы населения оказываются подвержены постоянной угрозе насилия и смерти. На территории военных действий государственная защита и законы не действуют. В таких «серых зонах» люди лишены базовых прав и становятся уязвимыми перед произволом военных.
Некрополитика также проявляется в рамках уголовной и правовой системы через практику смертной казни. В странах, где смертная казнь узаконена, действует особая форма власти над жизнью и смертью, при которой государство утверждает свою власть, назначая наказание в виде лишения жизни.
Например, в США смертная казнь до сих пор легальна в некоторых штатах, и приговоренные часто проводят долгие годы в камерах смертников в ожидании исполнения приговора. Эта практика не только ставит под сомнение гуманистические принципы общества, но и демонстрирует, как государство использует власть над жизнью и смертью для поддержания контроля и обеспечения порядка. Смертная казнь отражает логику некрополитики, где жизнь некоторых граждан объявляется менее значимой в сравнении с интересами общества.
Некрополитика как форма биополитики также может проявляться в виде социальной изоляции и маргинализации уязвимых групп населения. Например, в условиях пандемии COVID-19 люди с низким уровнем дохода и мигранты оказались более подвержены рискам, связанным с болезнью, поскольку у них был ограниченный доступ к медицинской помощи и защитным ресурсам. В странах, где экономическое неравенство высоко, люди, находящиеся за чертой бедности, оказываются в ситуации, где их жизни менее защищены, и они лишены возможности получать адекватное лечение.
Био- и некро- политика, таким образом, становятся способами не только контроля над физическим выживанием, но и установления социальной иерархии. Разделение на «достойных» жизни и тех, чьи жизни считаются менее значимыми, отражает общую логику власти, направленную на поддержание определенного иерархического порядка. Решения о том, кто получит доступ к ресурсам, медицинской помощи и защите, часто зависят от политических и экономических интересов.
…я думаю, что именно это стало одной из величайших трансформаций политического права в XIX веке… Власть «заставлять» жить и «позволять» умирать. Право суверенитета [традиционно] было правом отнимать жизнь или позволять жить. А затем установилось новое право: право заставлять жить и позволять умирать
Мишель Фуко, философ (Франция)
Таковы темные аспекты биовласти, как беспощадного левиафана, который действует за пределами гуманистических ценностей, реализуя масштабные цели в интересах одних социальных групп за счет благополучия и жизни других.
Апогеем этического когнитивного диссонанса можно признать такой спорный медико-социальный феномен, как эвтаназия. Это пример того, как биополитика и некрополитика пересекаются в вопросах жизни и смерти, создавая поле для дебатов о праве человека на автономию и границах государственного контроля.
С точки зрения биополитики, эвтаназия выступает как акт свободы самоопределения, поддерживающий право человека распоряжаться своим телом и завершить жизнь, если ее качество резко снизилось из-за неизлечимой болезни. С точки зрения некрополитики, эвтаназию можно рассматривать как форму контроля над смертью, когда медицинская система государства решает, кто имеет право на эвтаназию, а кто нет. В этом контексте она может стать инструментом управления, позволяющим исключать определенные жизни из социальной структуры, особенно если такие решения продиктованы экономическими интересами или социальной дискриминацией.
Генетическая инженерия и будущее биополитики
Одним из самых дискуссионных аспектов современной биополитики является генная инженерия, которая способна изменить фундаментальные представления о жизни и природе человека. Технологии редактирования генома, такие как CRISPR-Cas9, уже привели к значительным медицинским прорывам, позволив ученым устранять генетические дефекты, предотвращать ряд наследственных заболеваний и потенциально улучшать здоровье людей. Однако одновременно с медицинскими возможностями эти технологии открывают двери для новых этических вопросов о том, каким образом человек должен распоряжаться «потенциалом» природы.
Кроме того, невредно вспомнить и темные страницы истории, связанные с евгеникой – теорией «улучшения человеческой расы». Евгеника, зародившаяся в XIX веке в трудах Фрэнсиса Гальтона, призывала к отбору «наиболее качественных» людей и ограничению размножения «нежелательных» групп. Эти идеи находили поддержку в нацистской Германии, где евгеника превратилась в политику геноцида. Евгенические практики включали принудительную стерилизацию и уничтожение тех, кого считали «неполноценными».
Сегодня евгеника не пользуется поддержкой, однако технологии генной инженерии возрождают страхи прошлого. Страх перед повторением ошибок заставляет исследователей призывать к осторожности при распространении практик генной инженерии. Совет Европы, например, уже ввел ограничения на вмешательство в геном человека, разрешив его только в целях диагностики, профилактики и терапии.
Генетическая коррекция предоставляет уникальные возможности для лечения ранее неизлечимых болезней, таких как муковисцидоз, гемофилия, некоторые формы онкологических заболеваний. Однако вмешательство в генетический код ставит перед обществом фундаментальные вопросы. Так, с одной стороны, наука способна улучшить качество жизни миллионов людей, устраняя генетические мутации, но с другой – создает предпосылки для возникновения новой формы евгеники. Возможность улучшения человеческой природы влечет за собой риск создания «идеальных» людей, генетически отличающихся от «обычных».
Потенциал генетической оптимизации в условиях неравенства в доступе к таким технологиям может привести к сегрегации на генетическом уровне. Люди, способные позволить себе дорогостоящие процедуры, улучшат свои физические, умственные и, возможно, социальные характеристики, что в итоге создаст новый класс – класс генетически «превосходящих» людей. Те, кто не сможет воспользоваться этими технологиями, окажутся на обочине, что способно привести к новому витку социальной дискриминации.
Кроме того, если неконтролируемое использование генетических технологий станет нормой, это изменит само понятие человеческой уникальности и разнообразия. Вмешательство в геном не только исправляет «ошибки» природы, но и стирает границы между естественным и искусственным. Таким образом, формируется новая биополитика, в рамках которой каждый человек рассматривается как объект для улучшения в соответствии с нормами и стандартами, установленными социальными и политическими институтами. Стирание индивидуальности и утрата природного разнообразия – возможный сценарий для антиутопического будущего.
С одной стороны, желание избавиться от болезней и дефектов кажется оправданным, но, с другой стороны, соблазн выйти за пределы медицины и повлиять на такие аспекты, как интеллект, внешность или физические способности, слишком велик. Эта перспектива заставляет человечество задуматься: готовы ли мы заменить естественное разнообразие на стандарты «здоровья» и «совершенства»? Есть ли по этому поводу единодушное мнение у всех стейкхолдеров: ученых, врачей, акционеров фармкорпораций, государственных деятелей и, наконец, состоятельных заказчиков?
Капиталисты заинтересованы в жизни рабочего, в его теле лишь по косвенной причине: эта жизнь, это тело – то, что содержит способности, потенциал, динамику. Живое тело становится объектом управления не из-за своей внутренней ценности, а потому, что оно выступает субстратом того, что действительно имеет значение: рабочей силы как совокупности самых разнообразных человеческих способностей (потенциала говорить, думать, помнить, действовать и т. д.)
Паоло Вирно, философ (Италия)
С развитием медицины и генетической инженерии изменяется и восприятие нормальности. В современном обществе растет культура перфекционизма. Теперь совершенство достижимо, хоть и дорогостояще. Не только через диету, физические тренировки или операции, но и на уровне генов скоро можно будет добиться «совершенного тела» и «оптимального здоровья», что, возможно, станет обязательной нормой для определенных социальных страт.
Бесконтрольное развитие генетической инженерии может привести к формированию общества, похожего на антиутопический мир, описанный в произведениях Олдоса Хаксли, где социальная иерархия основана на биологической предопределенности. В таких мирах власть над природой становится инструментом сегрегации, где генетически модифицированные люди занимают высшие позиции, а те, кто не прошел «улучшение», остаются на обочине общества. Фильмы «Гаттака» (Gattaca, 1997) и «Уродина» (Urgly, 2024) звучат как предостережение от возможности такого разделения, где генетически оптимизированные индивиды получают преимущество в жизни, а остальные становятся маргиналами.
- В большинстве стран Европы действует строгий контроль над использованием CRISPR и других технологий редактирования ДНК, что предотвращает опасность неконтролируемых экспериментов с человеческой генетикой.
- В Китае, напротив, законодательство в области генетики менее строгое, что уже привело к скандалу, связанному с рождением первых генетически модифицированных детей, геном которых ученый Хэ Цзянькуй подверг редактированию, чтобы сделать их устойчивыми к ВИЧ. Этот случай вызвал широкий резонанс и критику, поскольку нарушил международные нормы и нормы биоэтики. После инцидента китайское правительство ввело временные ограничения, однако до сих пор остается неясным, насколько эффективно эти ограничения действуют и как они будут исполняться.
Будущее биополитики
Изучая биополитические практики, описанные в антиутопиях, можно увидеть, каким может стать наше будущее, если контроль над жизнью и телом продолжит усиливаться. Фильмы и литература антиутопического жанра предупреждают нас о рисках тотального контроля. Например, фильм «Время» (In Time, 2011) показывает общество, где время, отпущенное на жизнь, стало валютой, и продолжительность жизни человека зависит от его финансового положения. Такой мир предельно ярко демонстрирует, к чему может привести абсолютная власть над жизнью и смертью.
Произведения, такие как «1984» Джорджа Оруэлла и «Прекрасный новый мир» Олдоса Хаксли, описывают общество, где каждый аспект жизни контролируется и управляется. В этих антиутопиях власть не просто вмешивается в физические аспекты жизни – она проникает в самую сущность человека, в его мысли и эмоции. Биовласть, усилившаяся до крайности, способна превратить общество в машину, подавляющую свободу и уникальность. Техническая возможность для воплощения антиутопии в жизнь с помощью цифровых и биомедицинских технологий – не такое уж далекое будущее.
Биополитика – это не просто совокупность элементов общей политики государства, но и этическая платформа, определяющая в первую очередь границы дозволенного, границы, за которые государство не может заходить. По крайней мере, так должно быть в той политической реальности, где биовласть действует через толстую призму самоограничений. Если мы позволим биополитическим практикам углубляться, наша личная свобода и идентичность окажутся под угрозой. Ведь, как показывают антиутопии, тотальный контроль над жизнью и телом – это шаг к миру, где человек теряет право быть собой. Готовы ли мы обменять свободу выбора и уникальность на безопасность и соответствие идеальным стандартам?
©«Новый оборонный заказ. Стратегии»
№ 6 (89), 2024 г., Санкт-Петербург
