Составил Иван Кузьмин
Как общества вспоминают прошлое — вопрос не только исторический, но и глубоко политический. Теория режимов памяти объясняет, почему одни интерпретации истории становятся доминирующими, а другие вытесняются, и как в этой борьбе участвуют государства, элиты и граждане. От школьных учебников до международных конфликтов — память становится ареной, на которой решаются вопросы идентичности, власти и легитимности.
О чем речь
Режимы памяти отражают, как государство, общественные группы и другие социальные институты соревнуются в формировании доминирующих интерпретаций прошлого. Основоположники исследований в этой области, М. Бернхард и Я. Кубик, выделяли три режима памяти: демократический, конкурентный авторитарный и гегемонистский. Они характеризуются особым сочетанием разных типов мнемонических акторов (сил, борющихся за интерпретацию прошлого), каждый из которых по-своему влияет на формирование памяти о значимых исторических событиях.
Помимо классической типологии Бернхарда и Кубика, в современных исследованиях встречаются и альтернативные модели анализа политики памяти. Например, российские исследователи Д.Э. Летняков и А.И. Миллер предлагают рассматривать три глобальных режима памяти: космополитический, агонистический и антагонистический. Эти модели выходят за рамки национальных границ и рассматривают функционирование памяти в международном контексте, учитывая конкуренцию разных исторических нарративов на глобальной арене.
Об этом говорят
«Нарратив, в котором Советский Союз является силой зла, начинающей войну в Европе вместе с Гитлером, хорошо сочетается с образом современной России, которая в западном восприятии тоже является силой зла. Недооценивать силу таких нарративов нельзя: сегодня в Европе они владеют умами».
Алексей Миллер, доктор исторических наук, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге
«Вспоминание прошлого, особенно коллективное, – это всегда политический процесс, поэтому политику памяти и коммеморации необходимо изучать как неотъемлемую часть формирования новых коллективных идентичностей и принципов политической легитимности».
Майкл Бернхард и Ян Кубик (в работе «Двадцать лет после коммунизма: политика памяти и коммеморации»)
«Режим памяти содержит пригодное для использования прошлое, строго связанное с национальным эгоистичным политическим языком. В Венгрии существуют различные формы компенсации комплекса неполноценности малого народа, <…> – все они служат для выражения разочарования в политическом языке "принятия европейской модели"».
Иван Золтан Денес, профессор аспирантской школы Будапештского университета (в работе «Режимы памяти в контексте автократических прорывов»)
«Сравнительный анализ нарративов позволяет сделать вывод о конфликтном, фрагментированном режиме памяти о событиях 1917 г. [в России]. Вместе с тем, он демонстрирует наличие важных пересечений между нарративами властвующей элиты и коммунистов, выступавших главными оппонентами по данному вопросу, что помогает объяснить относительный успех официальной линии на “примирение и согласие”».
Ольга Малинова, главный научный сотрудник ИНИОН РАН (в работе «Политика памяти как область символической политики»)
На самом деле
Теорию режимов памяти можно рассмотреть с точки зрения философии постмодерна. Мишель Фуко размышлял о «смерти субъекта». Под субъектом философ понимал набор конкретных установок и приписанных истин. Факт «смерти» субъекта, происходящей в современном мире, означает потерю самоидентичности и личностной автономии. Одним словом, люди в современном мире все реже выступают автономной единицей с собственной волей и все больше становятся частью экономических и социальных систем.
Фактически ту же мысль мы видим в теории режимов памяти: она не придает значения мыслям отдельного индивида о прошлом, обращая внимание лишь на то, как формируются исторические нарративы масс в отдельных государствах посредством воздействия политических сил.
Однако на деле мнемонические акторы далеко не всегда могут обеспечить влияние на реальное восприятие людьми исторических событий. Память людей формируется под влиянием множества факторов, включая личный опыт, культурные традиции, эмоциональные переживания и социальный контекст, которые не всегда поддаются контролю или манипуляции со стороны внешних игроков. Более того, люди часто сопротивляются навязываемым нарративам, переосмысливая их через призму собственных ценностей и идентичностей. Таким образом, теория режимов памяти рискует чрезмерно упростить динамику памяти людей, преувеличивая роль институциональных усилий в формировании коллективного прошлого и недооценивая агентство самих индивидов и сообществ.
Дискуссия
Бернхард и Кубик делят мнемонических акторов на несколько типов, каждый из которых влияет на очертания режима памяти. «Воины» продвигают свою версию истории как единственно верную и активно борются с альтернативными взглядами. «Плюралисты» допускают существование разных интерпретаций прошлого и готовы к дискуссии, но только в рамках установленных правил. «Отступники» предпочитают не участвовать в спорах о памяти и избегают конфронтации. Наконец, «смотрящие в будущее» ориентируются не на прошлое, а на свое видение будущего, что делает их позицию особенно агрессивной. В зависимости от характера распределения сил между акторами авторы выделяют три основных режима памяти.
В демократическом режиме преобладают плюралисты и отступники, что способствует открытому и многообразному обсуждению прошлого. В условиях конкурентного авторитаризма ведущую роль играют воины и плюралисты, что порождает острую конкуренцию в интерпретации исторических событий. В гегемонистском режиме памяти доминируют мнемонические борцы (воины), что приводит к утверждению единственной версии прошлого. Во всех трех режимах ключевыми фигурами остаются мнемонические воины, которые активно формируют повестку, вступая в противостояние как друг с другом, так и с другими участниками процесса.
По категоризации Д.Э. Летнякова и А.И. Миллера режимы памяти отличаются по степени допустимости альтернативных интерпретаций событий.
Космополитический режим предполагает существование единого нарратива среди большинства международного сообщества (например, память о Холокосте или «Нюрнбергский консенсус»). В то же время агонистический вариант предполагает сосуществование нескольких разных нарративов, конкурирующих друг с другом, но не стремящихся доминировать (например, многие страны Центральной и Восточной Европы считают себя главными жертвами Второй мировой войны, но не борются друг с другом за единственную интерпретацию этих событий). Самым радикальным режимом выступает антагонистический: в нем борьба акторов может быть направлена на достижение полной гегемонии и уничтожение конкурирующих интерпретаций прошлого.
Это важно
Разные режимы памяти отражают различные степени обостренности борьбы за власть и умы. Политика памяти – один из сильнейших инструментов легитимации власти, формирования коллективной идентичности и укрепления социальных норм. Поэтому для укрепления своего нарратива о прошлом политики используют самые разные инструменты – от системы образования до публичных мероприятий и законодательных инициатив. Это приводит к тому, что память о прошлом становится ареной политической борьбы, где конкурирующие силы стремятся закрепить свою интерпретацию истории в соответствии с собственными целями и задачами.
Понимание механизмов формирования режимов памяти важно не только с точки зрения внутриполитических процессов, но и в контексте международных отношений. Грамотное использование исторической памяти может определять успех или провал внешнеполитического курса страны, влиять на двусторонние отношения и даже использоваться в рамках вооруженных конфликтов, чтобы привлечь на свою сторону симпатии международного сообщества.
Ранее НОЗС писал о конкурентной виктимизации в контексте исследования эмоций в мировой политике. Этот концепт означает попытки стран в рамках противостояния друг с другом выставить себя главной жертвой вооруженного конфликта. Борьба в плоскости памяти о прошлом часто составляет важную часть такого состязания – конфликтующие страны неизбежно становятся участниками антагонистического режима памяти, конкурируя друг с другом за установление собственной интерпретации исторического события в качестве доминирующей.
В сухом остатке
Режимы памяти отражают степень ожесточенности политической борьбы, в рамках которой происходит легитимация власти, а также конструируется историческое самосознание общества. Мнемонические акторы, от которых зависят параметры режима, не просто определяют, какие события прошлого будут вспоминаться, но и задают рамки для их интерпретации, влияя на политические и общественные процессы. В международных отношениях формирование конкретных исторических режимов может выступать как в качестве инструмента примирения и диалога, так и в качестве орудия политического противоборства.
Что почитать
- Bernhard M.H., Kubik J. Twenty years after communism: The politics of memory and commemoration. Oxford: Oxford University Press, 2016.
- Малинова О.Ю. Политика памяти как область символической политики // МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин. 2019. №9. С. 285–
- Политика памяти в современной России и странах Восточной Европы. Акторы, институты, нарративы: коллективная монография / под ред. А.И. Миллера, Д.В. Ефременко. – СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2020. 632 с.
- Русакова О.Ф. К вопросу о понятии «режим политики памяти»: методологический анализ // Дискурс-Пи. 2023. Т. 20. №1.
©«Новый оборонный заказ. Стратегии»
№ 2 (91), 2025 г., Санкт-Петербург
