Автор Иван Жужгин
Понятия, используемые в политических науках, часто выходят за пределы университетских кабинетов и находят отражение в самых разных сферах общественной жизни, попутно обрастая новыми (зачастую прямо противоположными) смыслами и значениями. Одно из таких понятий, которое сегодня переживает настоящий ренессанс, – суверенитет.
Сегодня эта концепция все чаще становится предметом политических дебатов и публичной политики, появляется в официальных документах, в речах и заявлениях политических деятелей.
Кажется, что язык суверенитета избыточно проникает в области, к которым он как будто не имеет никакого отношения. Особенно интересна такая метаморфоза суверенитета, если вспомнить, что когда-то это понятие рассматривалось как отмирающее. Попытаемся разобраться, как так получилось и что это значит.
Суверенитет от Бодена до Руссо
Концепция суверенитета неразрывно связана с формированием и консолидацией современного государства и современной системы международных отношений. Понятие суверенитета (восходит к лат. suprematis или suprema potestas – «высшая власть») встречается в европейском политико-юридическом дискурсе уже в XIII в., однако первым важнейшим теоретиком суверенитета справедливо считают французского мыслителя XVI в. Жана Бодена. Боден жил в средневековой Европе, которая характеризовалась феодальной раздробленностью и разделением верховной власти. Власть короля ограничивали как различные совещательные органы, куда входили влиятельные кланы, семьи и сеньоры, так и Католическая церковь, обладавшая трансграничным влиянием. Общей тенденцией стран Европы в XIV–XVI вв. было утверждение верховной власти короля на определенной территории и снижение политического влияния Церкви.
Франции Бодена – это время религиозных войн, когда стремления монархов обособиться от Церкви и утвердить свою верховную власть наслоились на религиозный конфликт под влиянием протестантской Реформации. Согласно Бодену, причина конфликтов заключалась в отсутствии автономии политической власти. По классическому определению Бодена, которое он дал в трактате «Шесть книг о государстве», суверенитет есть абсолютная и незыблемая власть монарха в государстве. При этом главная заслуга французского мыслителя заключалась в том, что он отделяет понятие суверенитета от правителя как личности (как это было до того) и связывает его с самим государством.
Суверен — это не просто монарх, он воплощает государство как особую политическую целостность и действует в его интересах. Позже, во время подписания Вестфальских договоров 1648 г., положивших конец Тридцатилетней войне, «суверенитет» получил четкую привязку к территории, а принцип равенства суверенных государств стал ключевым для международно-правовой доктрины.
Важный шаг в теории суверенитета сделал английский мыслитель Томас Гоббс в знаменитом трактате «Левиафан». В отличие от Бодена, который укоренял суверенитет в божественном праве, Гоббс разработал теорию «общественного договора», согласно которой источником суверенитета является совокупность людей, проживающих на некой территории, которые произвольно отчуждают часть своих прав в пользу суверена, обязанного гарантировать внутренний порядок и имеющего монополию на политическое решение. В то же время Гоббс подчеркивал, что суверенная власть не абсолютна – она не распространяется за пределы государства, где действуют другие суверены, а также на частную жизнь проживающих на территории людей.
В эпоху Просвещения понятие суверенитета получило трактовку, которая приближает его к современному пониманию. Тогда французские мыслители Жан-Жак Руссо и аббат Сийес ввели понятие «народного суверенитета», или «суверенитета нации». В русле просвещенческой либеральной мысли Руссо утверждал, что суверенитет, каким его видит Гоббс, это не что иное, как прямая дорога к деспотизму, потому что концентрирует высшую власть в одних руках.
Согласно Руссо, народ, заключающий «общественный договор», и есть носитель высшей власти. В момент заключения этого гипотетического договора формируется то, что мыслитель называл «общей волей», когда разрозненное множество людей становится единым политическим телом, которое и является источником суверенитета. Такой суверенитет по определению не может быть передан одному лицу. Правитель же отныне не считается носителем государственного суверенитета, а становится политическим представителем – первым среди равных, который уполномочен выступать от имени народа.
Впервые принцип народного суверенитета воплотился во время Великой французской революции в «Декларации прав человека и гражданина», и сейчас эти идеи представлены в учредительных документах большинства стран мира.
Суверенитет под вопросом
Сформировавшись и приняв свой нынешний вид в XVI–XVIII вв., государственный суверенитет рассматривался как базовая предпосылка функционирования государства и международных отношений вплоть до конца ХХ в., когда совокупность политических и экономических тенденций поставила под сомнение незыблемость этого принципа.
Конец ХХ в. ознаменовал новый виток углубления процессов глобализации, когда растущая экономическая взаимозависимость между государствами, а также трансграничное сотрудничество бизнеса и людей заставили многих говорить о формировании новой конфигурации международных отношений, когда «мир рынков» приходит на смену «миру флагов». В авангарде этих процессов находилась Европа, где менее чем за полвека сформировалось пространство общего рынка, единой валюты, а также общей внешней политики и политики безопасности.
С самого начала формирования Европейского союза этот проект предполагал преодоление принципов, характерных для Вестфальской международной системы, а именно принципа незыблемости государственного суверенитета. Вместо этого предлагалось строить сотрудничество на основе сближения и объединения разных сфер экономики, что, естественно, предполагало потерю части суверенитета. Активно шел процесс продвижения некой общеевропейской идентичности, которая должна была дополнять, а в перспективе, возможно, и заменить национальную идентичность европейских государств.
Конец Холодной войны также создал иллюзию «конца истории», когда экономика должна была прийти на смену политике, а мир стремительно унифицировался. Подъем транснациональных корпораций (ТНК) и трансграничной торговли поставил под вопрос возможность государств контролировать экономические потоки в новых условиях, а рост международных организаций, которым государства делегировали ряд своих функций, задал тренд на примат международного права над национальным во многих странах. Наконец, формирование глобального гражданского общества, стимулируемое появлением новых телекоммуникационных технологий, представляло возможности для индивидов участвовать в социальной и культурной деятельности поверх государственных границ. Все это заставило говорить о постепенном упадке принципа национального суверенитета, который, казалось, можно считать пережитком стремительно уходящей эпохи.
Вместе с тем, в этот период произошли радикальные изменения в понимании безопасности. Согласно традиционному подходу, главная роль в обеспечении безопасности принадлежит государству как базовой единице международных отношений. Однако современные вызовы и проблемы продемонстрировали недостаточность такого видения. С одной стороны, расширению повестки безопасности способствовали такие новые вызовы, как усугубляющиеся экологические проблемы, возросшие потоки трансграничной миграции и глобальное истощение ресурсов, которые нельзя решить на уровне индивидуальных государств. С другой стороны, нарастающая нестабильность и гуманитарные вызовы в ряде стран «третьего мира» в 1990-е гг. заставили усомниться в способности отдельных государств обеспечить безопасность своих граждан.
Тогда наиболее явно проявилось противоречие между принципами суверенитета, понимаемого как невмешательство во внутренние дела государства, и правом человека на жизнь и свободу, которое государство не могло или не хотело обеспечить. Одним из результатов дискуссии о новых определениях безопасности стало формулирование концепции безопасности человека, или безопасности личности (human security), которая была артикулирована в Докладе о развитии человека ООН в 1994 г. и сместила фокус с государства в сторону отдельных индивидов.
Квинтэссенцией такого подхода стала череда гуманитарных интервенций в 1990-х гг., которые представляли собой нарушение суверенитета государств во имя защиты прав человека – в Ираке, Сомали, Боснии и Герцеговине, Сьерра-Леоне, Нагорном Карабахе, Косово и других странах.
Понятие безопасности слишком долго трактовалось узко: как безопасность территории от внешней агрессии, как защита национальных интересов во внешней политике или как глобальная безопасность от угрозы ядерного холокоста. Она была связана больше с самими государствами, чем с проживающими в них людьми
Из Доклада о развитии человека ООН 1994 г.
В дальнейшем концепция безопасности человека нашла отражение в другой инициативе ООН – обязанности защищать (Responsibility to protect), которая представляла собой реформирование идей гуманитарных интервенций. Согласно этой концепции суверенитет следует понимать не только как негативный принцип невмешательства, но и как ответственность государства перед гражданами и международным сообществом, обязывающая обеспечивать безопасность своих граждан.
Сами доводы, касающиеся невмешательства, территориальной целостности и политической независимости государств, являются бесспорными. Однако их можно ослабить, если включить положение о том, что суверенитет, даже в наши дни, дает право на массовое истребление гражданского населения под видом подавления мятежа или вооруженного восстания
Бутрос Бутрос-Гали, 6-й Генеральный секретарь ООН
Несмотря на то, что концепция обязанности защищать гораздо аккуратнее относится к принципу незыблемости государственного суверенитета (делая упор в первую очередь на превентивные и дипломатические меры), она, как и ее предшественница, вызвала немало критики. В частности, применение обоих принципов на практике неоднократно критиковали за низкую эффективность, выборочность применения и высокую сопутствующую смертность среди гражданского населения. Кроме того, критики отмечали, что принципы защиты прав человека стали удобным поводом для использования силы в политических целях.
Обратная сторона глобализации
Одновременно с тенденций к стиранию экономических, политических и культурных границ конец Холодной войны характеризовался и противоположной тенденцией – ростом национального сознания во многих странах по всему миру. Для новых независимых государств, возникших на постсоветском пространстве, этот период ознаменовал начало формирования национальной идентичности или возврата к ней. Приобретенный суверенитет рассматривали в качестве безусловной ценности, а любые инициативы, потенциально его ограничивающие, стали воспринимать с осторожностью.
Так, вопрос суверенитета постсоветских государств составил главную преграду глубокой интеграции в рамки СНГ – элиты бывших советских республик отдавали предпочтение сохранению независимости своих государств, благодаря чему СНГ с самого начала носил достаточно условный характер. Сам устав СНГ начинается с постулирования четких границ сотрудничества, говоря о суверенном равенстве и равноправии государств внутри Содружества.
В рамках Евросоюза такое нежелание «делиться суверенитетом» видно на примере стран Восточной Европы. Польша и Венгрия – страны, некогда принадлежащие к советскому блоку, – сегодня стали одними из наиболее активных защитников национального суверенитета внутри ЕС. Например, Польша не приемлет нынешний подход ЕС к вопросам права. Евросоюз фактически настаивает на примате законодательства ЕС над национальным, тогда как Варшава рассматривает это как посягательство на национальный суверенитет. И Польша, и Венгрия выступают против культурной унификации в рамках ЕС и отстаивают право на формирование собственной политики – правовой, культурной и других, которые иногда противоречат общей линии Евросоюза.
Кейс выхода Великобритании из состава ЕС также демонстрирует схожую логику – «защита национального суверенитета» была важнейшим аргументом сторонников отделения от Евросоюза. Случай Брекзита продемонстрировал и высокий мобилизующий потенциал такой риторики. В то время как партия «за ЕС» апеллировала к таким рациональным преимуществам Евросоюза, как торговые и экономические преференции, высокие инвестиции, сотрудничество в области безопасности и другие, партия «против ЕС» говорила преимущественно на эмоциональном языке «достоинства», «контроля», культурной партикулярности и суверенитета.
Случай Великобритании – хороший пример тенденции, которая отчетливо проявилась во втором десятилетии нынешнего века, а именно объединения двух мощных политических сентиментов в современном политическом дискурсе: популизма и суверенизма.
Понятие суверенитета оказалось крайне удобным, потому что затрагивает сразу несколько областей. Во-первых, необходимость «вернуть суверенитет» объясняется соображениями политической и экономической эффективности, что стало особенно актуально после финансового кризиса 2008 г. Во-вторых, «возвращение суверенитета» играет важную символическую роль наделения народа властью (то, что называют плохо переводимым на русский язык словом empowerment), возвращения утраченного демократического контроля. В-третьих, суверенитет, очерчивая границы политического и культурного сообщества и исключая тех, кто к нему не относится, напрямую связывается с вопросами идентичности. Утрата суверенитета воспринимается не только как утрата рычагов принятия решений и демократического контроля, но и как потеря идентичности и культурной особенности.
В рамках Евросоюза разногласия относительно соотношения национального и наднационального уровня шли с самого начала процесса интеграции, однако именно в 2010-х гг. ЕС встретил наибольшее сопротивление со стороны ряда европейских партий, которые заговорили о необходимости ограничить влияние Евросоюза и «вернуться к национальным границам». C такими программами выступили, например, французская партия «Национальное объединение», итальянская «Лига», венгерская «Фидес», польская «Закон и справедливость» и другие.
Во многих странах на волне суверенистской риторики популистские партии и политики добились значительных электоральных успехов. Феномен Дональда Трампа тоже можно рассматривать в этой логике. Предвыборная кампания Трампа пестрила лозунгами национальной гордости и суверенитета, от которых 45-й президент США не отказался и после избрания.
Сохранение свободы, обеспечение суверенитета, поддержка демократии, реализация величия: все это возможно только благодаря воле и преданности патриотов
Дональд Трамп, экс-президент США
Тот факт, что апелляция к суверенитету находит массовую поддержку у избирателя, сам по себе симптоматичен и подсвечивает проблемы современных западных демократий. Несмотря на то, что разные регионы сталкиваются с различными вызовами, общее чувство потери демократического контроля, недопредставленности, равно как и отсутствие рычагов влияния на вопросы политики и экономики давно стали общим местом. Популистский ответ на эти вызовы зачастую состоит в выделении некой внешней силы (например, мигранты, Китай, европейская бюрократия и т.д.) и призывах отгородиться от нее, что и находит отражение в понятии суверенитета.
Зачем нам суверенный спорт?
Еще одна интересная тенденция современного развития понятия суверенитета – его фрагментация и интервенция в сферы жизни, которые раньше успешно существовали без него. Традиционно суверенитет относился исключительно к национальному государству как целостному организму, то есть если где-то писали «суверенитет», автоматически подразумевалось, что речь идет о государственном суверенитете. Сегодня же зачастую можно встретить такие концепции, как «экономический суверенитет», «продовольственный суверенитет», «технологический суверенитет» и множество других.
Случай России, вероятно, тут можно считать наиболее демонстративным. Так, в основах государственной культурной политики действует понятие «культурного суверенитета», определяемого как «совокупность социально-культурных факторов, позволяющих избегать зависимости от внешнего влияния и придерживаться традиционных ценностей».
В 2021 г. на ПМЭФ бывший министр культуры Владимир Мединский модерировал сессию по «историческому суверенитету» России, то есть «защите собственной истории от геополитической и экономической ситуации в мире». Несмотря на то, что эта концепция пока не нашла отражения в официальных документах, нынешняя политика государства и повышенный интерес к вопросам истории не оставляют сомнений в популярности этой идеи.
Двумя годами позже снова на ПМЭФ обсуждали еще одну концепцию – «спортивного суверенитета», где в качестве объекта охраны выступил российский спорт.
Сегодня в условиях санкций также активно обсуждаются технологический, цифровой, лекарственный и другие суверенитеты, каждый из которых призван защитить обозначенную сферу от внешнего влияния. Вообще на сегодняшний день в России можно говорить о некой одержимости суверенитетом. В 2017 г. в Совете Федерации была сформирована «Временная комиссия по защите государственного суверенитета и предотвращению вмешательства во внутренние дела Российской Федерации», которая в феврале текущего года получила постоянный статус. Повышенная осторожность по поводу «иностранного влияния» (которое трактуется чрезвычайно широко) нашла отражение в законе об «иностранных агентах», регулярное пополнение списка которых также призвано укрепить суверенитет России.
Чем можно объяснить такую экспансию этой концепции? В некоторых случаях повышенное внимание к суверенитету связано с появлением какой-то новой сферы или ростом влияния на государственную безопасность уже существующей. Государство, естественно, стремится расширить свой контроль там, где его пока нет. Например, распространение концепций цифрового и технологического суверенитета в России, ЕС, США, Китае и других странах связано с растущей важностью цифровых и других технологий для обеспечения государственной безопасности.
С суверенитетом как качеством государства, публичной политической власти принято связывать своего рода «состоятельность» государства, способность его институтов осуществлять всю полноту политики без произвольного – помимо его воли де-факто или де-юре – вмешательства каких-либо иных субъектов, действующих за пределами национальной государственности
Андрей Клишас, российский сенатор
Но если защищенность цифровой сферы действительно играет ключевую роль в обеспечении общей безопасности государства, что можно сказать о таких сферах, как культура или спорт? Каким образом вопросы истории и исторической политики связаны с безопасностью государства?
Ответ состоит в том, что на самом деле любой вопрос может быть интерпретирован с точки зрения безопасности – в политической теории такой процесс преобразования чего-либо в проблему безопасности называют термином «секьюритизация».
В России все возрастающее количество вопросов сегодня интерпретируется с точки зрения безопасности. Так, необходимость исторического суверенитета объясняется стремлением недружественных стран «переписать историю» посредством ре-интерпретации тех или иных событий прошлого. Главным секьюритизируемым историческим эпизодом, конечно, является Великая отечественная война, право на единственную верную интерпретацию которой Россия оставляет за собой.
Логика суверенитета в случае России подразумевает возможность полной самостоятельности в осуществлении политики «без вмешательства каких-либо иных субъектов», однако во многих ситуациях эта самостоятельность в лучшем случае спорна. Та же история Второй мировой войны, сколь бы значима она ни была для российской идентичности, не есть только ее собственность. Если мы признаем, что существует российский исторический суверенитет, то, вероятно, существует и польский исторический суверенитет, и американский, и другие. Если так, то споры об истории с другими странами не имеют особого смысла.
Сфера культуры не знает национальных границ по определению, что делает ее «суверенизацию» практически невозможной. Любой великий писатель или художник России смело заимствовал из других культур и находился в диалоге с ними. Можно ли в таком случае говорить об иностранном влиянии и нарушении культурного суверенитета России?
Вместо заключения: сконструированный суверенитет
Во второй половине прошлого века в социальных науках произошел так называемый «конструктивистский поворот». Его суть заключалась в осознании того, что любой продукт человеческого взаимодействия представляет собой результат социального конструирования. Большинство вещей, которые ранее считались существующими объективно, стали рассматриваться как определенные социальные конструкты. Например, в известной книге «Воображаемые сообщества» английский политический теоретик Бенедикт Андерсон доказывал, что таким социальным конструктом является государство – оно существует, потому что люди по сути «договорились», что являются сообществом и их всех что-то объединяет, хотя даже в самом маленьком современном государстве ни один гражданин не может физически знать всех остальных.
В конце ХХ в. конструктивизм «добрался» до теории международных отношений (ТМО), и в качестве социального конструкта стали рассматривать большинство категорий этой дисциплины: государство, анархия, международный порядок и т.д. Не осталось в стороне и ключевое для дисциплины понятие суверенитета. Переиначивая слова классика ТМО Александра Вендта, современный подход к этому понятию можно выразить фразой «суверенитет – это то, что мы из него делаем». Суверенитет нельзя «потрогать», это теоретическая абстракция, а его определение и значение в значительной степени зависят от исторического и культурного контекста, в которых он используется. Понять, что это действительно так, можно, посмотрев на то, какими смыслами обрастает понятие суверенитета в разное время и в различных государствах. Можно сказать, что больше не существует никакого суверенитета, или есть много разных суверенитетов.
Основная функция концепции суверенитета заключается в легитимизации конкретных притязаний на политическую власть. Таким образом, суверенитет – это идеологическая концепция, и те, кто не осведомлен об этом факте, будут только способствовать его овеществлению и воспроизводству соответствующих институтов и практик
Йенс Бартельсон, политический теоретик
Более того, суверенитет никогда не нейтрален – он всегда используется с какой-то политической целью. Современное его использование в значительной степени связано с чувством потери контроля над стремительно меняющейся действительностью. И Россия, и, например, Евросоюз сегодня говорят о необходимости укрепления суверенитета, потому что сталкиваются со значительными вызовами в своем развитии. Эти вызовы, однако, различны, как различаются и трактовки суверенитета двумя субъектами. Понимание этого, возможно, поможет разобраться с многочисленными «суверенитетами», заполонившими современное политическое поле и медийное пространство.
©«Новый оборонный заказ. Стратегии»
№ 4 (81), 2023 г., Санкт-Петербург
