Мы и они. Часть 2: Как идентичность попала в международные отношения

Автор Иван Жужгин 

Интерес к вопросам идентичности, возникший как в научной среде, так и в сообществах политических активистов во второй половине прошлого века, не обошел стороной и науку о международных отношениях, хоть и с изрядной долей запоздания. Некоторые ученые называют идентичность основным понятием, вокруг которого в той или иной мере проходили главные дебаты в теории международных отношений (ТМО) в 1990-х годах.

Своей популярностью идентичность обязана кардинальному сдвигу в ТМО, который произошел в конце 1980-х – начале 1990-х годов, когда под сомнение были поставлены ключевые аксиомы международных отношений, на которых эта дисциплина покоилась весь XX век. Одной из таких аксиом была позитивистская методология – представление о том, что изучать необходимо только эмпирически доступные, объективные и наблюдаемые факты и явления. В области международных отношений к таким относятся, например, географическое положение, население, размер экономики, военная мощь и т.д. Позитивизм стремился приблизить изучение международной политики к точной науке насколько это возможно, полагаясь на количественные данные и статистический анализ.

Другой аксиомой служила перенятая у экономистов «теория рационального выбора». Согласно этой теории, государства представляют собой рациональных акторов, которые четко осознают свои интересы и возможности для их реализации и действуют согласно логике максимизации собственного блага путем наименьших издержек.

Оба этих положения во второй половине ХХ века были проблематизированы учеными-международниками, которых позже назвали пост-позитивистами. С их точки зрения, фокус на наблюдаемых фактах слишком ограничивает исследовательское поле международника. Дело в том, что «объективный мир» неизбежно проходит через субъективный взгляд участников международных отношений, благодаря чему одни и те же события, действия и факты могут интерпретироваться совершенно по-разному.

Хорошей иллюстрацией этого положения может служить приведенный антропологом Клиффордом Гирцем пример с «моргнувшим человеком». На уровне объективного наблюдения тот факт, что человек моргнул, сам по себе не значит ничего. Вместе с тем, на субъективном уровне моргание может означать множество вещей: простой механический акт, подмигивание, нервный тик и т.д. То же самое касается мира политики, где одни и те же действия могут восприниматься совершенно по-разному. Помимо сугубо материальных «объективных» фактов, не меньшую роль играют разделяемые разными государствами представления об этих фактах, которые формируются во взаимодействии, то есть интерсубъективно.

Более того, критике подверглась и теория рационального выбора. Одной из претензий к ней стала предпосылка о существовании некой универсальной рациональности, применимой в одинаковой степени ко всем участникам международных отношений. На деле два государства со схожими интересами могут значительно различаться в своих действиях, потому что их понимание рационального поведения опосредуется совокупностью исторического опыта, сложившимися в обществе ценностями, традициями и т.д.

Идентичность внутри и снаружи

Именно это имел в виду исследователь Тед Хопф, написав, что «любая внешняя политика начинается дома». Понятие идентичности стало одним из таких нематериальных факторов, который показывает, как представления группы о самой себе и своем отношении к внешнему миру влияет на принятие внешнеполитических решений.

Для того чтобы понять советскую и российскую внешнюю политику, изучение того, что читают москвичи в метро, имеет не меньшую важность, чем чтение архивов Министерства иностранных дел

Тед Хопф, политолог

В своей книге «Социальное конструирование международной политики» Хопф пытается воссоздать советскую и раннероссийскую идентичность, анализируя широкий спектр источников: от ежедневных газет, художественной литературы и телепередач до школьных учебников, академических статей и памятников. Автор исходит из того, что смыслы, формирующиеся в обществе, влияют на политические решения по двум причинам. Во-первых, представители элиты – это часть народа, они потребляют те же культурные продукты и потому являются носителями тех же укорененных смыслов и идей. Во-вторых, нуждаясь в легитимности, элиты так или иначе должны опираться на представления граждан о себе, о должном, о верном и неверном, и т.д.

Позже, взяв за основу эти теоретические наработки, Хопф и его единомышленники создали проект Making Identity Count (MIC), в рамках которого с определенной периодичностью анализируют идентичности десяти крупных стран: США, Великобритании, России, Франции, Китая, Японии, Бразилии, Германии, Италии и Индии. Цель этого проекта заключается в регулярной каталогизации совокупности смыслов, которые определяют смысловой облик стран и, с точки зрения авторов, влияют на принимаемые на международной арене решения.

Поскольку совокупность смыслов, формирующая идентичность стран, находится в состоянии непрерывного изменения, исследования покрывают восемь периодов: 1950, 1960, 1970, 1980, 1990, 2000, 2010 и 2020 годы. Например, согласно отчету за 2000 год (последний доступный отчет по России), доминирующий дискурс российской идентичности в тот период был сосредоточен на технократической модернизации по европейскому образцу, а ключевыми ценностями как в массе, так и элитах были высокие стандарты жизни, экономический рост, а также демократия и верховенство закона.

Еще один способ взглянуть на проблему идентичности в международных отношениях связан не с «поиском» идентичности внутри государства, а с ее формированием в процессе взаимодействия с другими государствами. Один из наиболее авторитетных авторов, представляющих такую линию мысли, – американский ученый Александр Вендт, который пытался положить понятие идентичности в основу своей системной теории. Вендт оппонировал влиятельной в ТМО теории структурного реализма Кеннета Уолца. Последний пытался разработать универсальную теорию международной политики, согласно которой поведение государств зависит от конфигурации международной системы, основанной на распределении ресурсов и балансе сил между государствами.

Согласно Вендту, государства действуют по отношению друг к другу, основываясь не столько на том, какие материальные возможности они имеют, сколько на том, какое значение они для них представляют. Эти значения и определяются идентичностями. Само распределение сил в таком случае мало говорит о действиях государств. «Военная мощь США имеет разное значение для Канады и для Кубы, несмотря на их схожие “структурные” позиции, так же как и британские ракеты имели для США иное значение, чем советские ракеты», – пишет Вендт.

Таким образом, «распределение идентичностей» оказывается столь же важным, что и распределение сил.

Распределение сил может [влиять] и влияет на политику государства, но это влияние зависит от взаимных представлений и ожиданий, которые разные государства имеют относительно друг друга. Если общество «забывает», что такое университет, полномочия и практики профессора и студента прекращают существование. Если бы Соединенные Штаты и Советский Союз решили, что они больше не враги, холодная война бы тут же закончилась

Александр Вендт, политолог

Как и у Хопфа, один из ключевых моментов теории Вендта заключается в том, что идентичности не остаются неизменными, но поддерживаются и эволюционируют в процессе взаимодействия с другими государствами. Мысль о том, что отношения между государствами зависят в значительной степени от того, как они воспринимают друг друга, и от разделяемых ими общих представлений и идей, лежит в основе одного из направлений, где активно используется понятие идентичности, – исследования безопасности (security studies).

Многие современные международные конфликты, будь то кризис вокруг Карабаха, Украины или Палестины, на первый взгляд, имеют под собой сугубо материальное основание – территориальный спор. Именно контроль над территорией постулируется как главный фактор обеспечения безопасности.

При более глубоком рассмотрении, однако, становится очевидно, что все они так или иначе имеют в своей основе конфликт идентичностей. Именно этот фактор делает их крайне сложными для разрешения – любые уступки той или иной стороны в такой ситуации воспринимаются не просто как необходимая мера на пути к миру, а как удар по коллективному самосознанию. Например, территория, которую армяне называют Арцахом, а азербайджанцы – Карабахом, не только имеет «геополитическое» значение для обеих стран, но и укоренена в идентичности через фольклор, исторические нарративы, мифы и т.д.

Изменение статуса таких территорий требует не только политической воли, но также предполагает работу на уровне символической политики, которая всегда оказывается крайне сложной. В противном случае реваншистские настроения, неизбежно тлеющие в обществе, рано или поздно могут привести к новому раунду военного противостояния.

Коллективная идентичность: опыт Евросоюза

Исходя из этого, можно заключить, что изменение восприятия государствами друг друга и поиск неких общих оснований становится одним из наиболее продуктивных способов снижения конфликтности между ними. Именно по такому пути пошли страны Европы, когда формировали пространство, известное сегодня как Европейский союз. Практически с самого начала европейской интеграции вопросы идентичности стали приобретать такое же значение, как экономика или политика.

Впервые понятие «европейской идентичности» получило документальное выражение в соответствующей «Декларации о европейской̆ идентичности» 1973 года. Это был первый документ Сообщества, в котором постулировалось существование общеевропейского самосознания. В Декларации указывается, что фундаментальный элемент европейской идентичности – это общее отношение к жизни, основанное на стремлении удовлетворить потребности индивидуума, защите принципов представительной демократии и верховенства закона, социальной справедливости и уважения прав человека. В дальнейшем были приняты конкретные меры, направленные на усиление и продвижение европейской идентичности: общие символы (флаг, гимн, общий праздник День Европы, общий паспорт и т.д.).

Наибольшим вкладом в пестование европейской идентичности стала Шенгенская зона, которая позволила «усваивать» культурные нормы друг друга, стимулировала опыт непосредственного общения граждан Европы. Многое было сделано и в сфере образования, начиная от Болонского процесса и программы обмена Erasmus+ до написания общих учебников, продвигающих европейский нарратив помимо национального.

Людям необходимо напоминать о Европе на ежедневной основе для того, чтобы они могли идентифицировать себя с ней

Томас Рисс, политолог

Опыт Европы в формировании общей идентичности предлагает богатый материал для полемики, поддерживающий аргументы как сторонников, так и скептиков. С одной стороны, эмпирические данные не демонстрируют значительного роста европейцев, обладающих европейской идентичностью. По данным аналитической службы «Евробарометр», замеряющей отношение европейцев к некоторым наиболее насущным вопросам, людей, идентифицирующих себя как «европеец», значительно меньше, чем тех, кто считает себя носителем национальной идентичности. Это значит, что идентификация себя, скажем, как поляк или испанец, все еще намного важнее.

Согласно последнему отчету «Евробарометра» о ценностях и идентичностях, который вышел в 2021 году, наиболее важные идентичности для европейцев составляют семья и национальность, тогда как наименее значимы – религия, политическая ориентация и европейская идентичность.

Отдельный вопрос, насколько успешно можно поддерживать общую идентичность в условиях расширения Евросоюза. Во время подписания «Декларации о европейской идентичности» в 1973 году в составе Европейского сообщества было всего восемь западноевропейских стран. Сегодня в составе ЕС 27 государств, которые значительно различаются по уровню экономического развития, политическим системам и традициям, что делает поиск общих оснований гораздо более сложным.

Вызовом для европейской идентичности также становится тенденция на укрепление национализма и подчеркивание национальной партикулярности со стороны некоторых государств. Сама эта тенденция – симптом проблем, через которые проходит ЕС, будь то вопрос беженцев, различие взглядов на отношения с соседними странами и т.д.

С другой стороны, сложно отрицать успехи европейского интеграционнного проекта на пути установления стабильного мира в регионе. Несмотря на то, что большинство граждан европейских государств все еще ставят в приоритет национальную идентичность, доля тех, кто совсем не считает себя европейцем, крайне мала. На 2021 год, по данным «Евробарометра», всего 7% людей вообще не относили себя к «европейцам». Это значит, что «европейскость» играет значимую роль для людей в регионе, дополняя их национальную идентичность.

Помимо того, Евросоюз обладает значительной мягкой силой. По сути, сегодня понятия «Европа» и «Евросоюз» используются как взаимозаменяемые, несмотря на то, что их границы не совпадают. Для многих стран Европа – это нормативный идеал, регион стабильности и процветания. Во многом именно европейская идентичность обеспечила ей такой статус.

Так или иначе, Евросоюз – фактически единственная наднациональная организация, которая хоть сколько-то продвинулась на этом направлении.

Региональная европейская идентичность – во многом уникальный результат целой совокупности факторов. Во-первых, европейские страны-основательницы европейского интеграционного проекта обладали схожими размерами территорий и сопоставимыми экономиками, так что ни одно из государств не занимало доминирующую позицию. Во-вторых, ни одна из этих стран не относилась к «новым государствам», как, например, те, что сформировались после распада СССР. Напротив, европейские страны обладали устойчивыми национальными идентичностями. Наконец, не последнюю роль играли исторический контекст и политическая воля «отцов-основателей» евроинтеграции. Устранение национальных противоречий через сближение экономик и культур рассматривалось в первую очередь как способ избежать повторения кровопролитных войн XX века.

Принимая это во внимание, можно увидеть, почему другие интеграционные проекты не достигли успеха в формировании единой идентичности. Например, свой проект по формированию общей пан-африканской идентичности имеет Африканский союз, однако участвующие в нем страны крайне разнятся по уровню экономического развития и имеют слабые политические институты.

Любые региональные объединения с участием России также сталкиваются с проблемой несопоставимости размеров. Интересным кейсом стала организация БРИКС, участники которой, с одной стороны, подчеркивают равноправный и «суверенный» характер сотрудничества, но, с другой, выступают с идеей представления интересов и идентичности «глобального Юга». Помимо этого, однако, страны БРИКС имеют мало общего, что становится все более актуальным по мере расширения этой организации.

Сегодня постсоветское пространство дает разнообразные примеры инструментов политики идентичности, ориентированной на формирование новой государственности, – от агрессивной этнизации дискурса до поисков работающих механизмов общественной консолидации на основе гражданских ценностей

Ирина Семененко, политолог

Идентичность на постсоветском пространстве

Национальная идентичность составляет важнейший атрибут любого современного государства. В условиях, когда государство устоявшееся, а его политическая система функционирует стабильно, национальная идентичность проявляется в виде уважения к национальным символам и обрядам и в «повседневном патриотизме», однако не проблематизируется на политическом уровне. Совсем иным образом национальная идентичность проявляет себя в трансформирующихся обществах, например, в странах, проходящих через радикальную смену политического режима, или в уже упомянутых новых государствах.

Как отмечает исследователь Ирина Семененко, в таких трансформирующихся обществах «политика идентичности во многом подменяет национальную идеологию, а упор делается на конструирование национально-государственной идентичности на цивилизационных основаниях». Наиболее яркие примеры здесь – новые государства, возникшие на постсоветском пространстве, для которых на первом этапе утверждения суверенитета было характерно стремление максимально дистанцироваться от общего советского опыта и обозначить исторические основания собственной государственности. В качестве инструментов политики идентичности использовались язык и история «титульного» народа, а также вспоминались или конструировались местные традиции и мифы.

В результате большинство постсоветских государств смогли достаточно бесконфликтно «переизобрести» себя и встроиться в современную систему международных отношений. Так, четыре центрально-европейские страны – Чехия, Словакия, Польша и Венгрия «вспомнили» о Вишеградском конгрессе 1335 года и объявили о создании Вишеградской группы, в рамках которой сотрудничают на основаниях региональной идентичности.

Центрально-азиатские страны также активно работают над утверждением региональной идентичности, однако их усилиям на этом направлении мешают существующие конфликты в регионе, различная интерпретация некоторых ключевых исторических событий, относительно невысокий уровень экономического развития и недостаток политической воли лидеров стран.

Случай Украины можно рассматривать в качестве показательного примера того, как конфликт идентичностей послужил одним из катализаторов нынешнего конфликта. В отличие от вишеградских стран, Украина имеет общую границу с Россией – страной, ставшей правопреемницей СССР и, следовательно, советской идентичности. Кроме того, в отличие от центрально-азиатских стран, Украина очень близка культурно к «государствообразующему» русскому народу. По иронии, именно культурная и этническая близость зачастую обладает большим конфликтным потенциалом. Когда различия очевидны, стремление утвердить уникальную идентичность понятно. Однако когда различия менее видны, желание утвердить свою идентичность может рассматриваться как предательство, результат внешнего влияния недружественных сил и т.д.

Схожее с Украиной положение занимает Беларусь, которая, однако, представляет скорее исключение из правила. В отличие от других постсоветских стран, при утверждении независимой государственности белорусские власти не стремились подчеркнуть свою инаковость. Напротив, в Беларуси старались не проблематизировать вопросы идентичности вообще, получая выгоду и от близких отношений с Россией, и от своего европейского географического положения. Во всех постсоветских странах, расположенных в Европе, советский период истории интерпретировался или как прямая оккупация (как в странах Балтии), или как период коллаборации и подавления национального сознания. В Беларуси же советский опыт до сих пор рассматривается как во многом положительный, а десоветизация никогда не стояла на повестке.

Дискуссия вокруг идентичности

В сообществе ученых-международников концепция идентичности ожидаемо вызывает споры. Одна линия дебатов связана с попыткой ответить на вопрос, что первично: интересы или идентичности. Часть исследователей считают, что есть ряд общих для всех интересов, которые существуют «по умолчанию». К таким, например, могут относиться обеспечение безопасности или экономическое благополучие. Нет ни одного государства, которое пренебрегало бы этими базовыми категориями, независимо от того, как они отвечают на вопрос своей идентичности. С другой стороны, идентичности и интересы не всегда просто разделить. Не существует единой трактовки безопасности и экономического благополучия. Северокорейская версия экономики неотделима от северокорейской идентичности, а российские способы обеспечения безопасности укоренены в ее представлениях о себе и своих соседях.

Еще одну точку расхождения представляет вопрос о том, насколько точно можно «схватить» идентичность государства. Рассмотренная выше методология Теда Хопфа – это попытка сделать «снимок» идентичности страны в конкретный период, представить ее как некий факт, хотя на самом деле идентичность это непрекращающийся процесс.

Исследовательница Майя Цефусс показала, что с помощью такой методологии нельзя описать идентичность современной Германии, потому что она выражается и в одновременном признании и отрицании нацистского прошлого, и в одновременном вытеснении из доминирующего нарратива восточногерманской истории.

То же самое можно сказать об отношении современной России к советскому прошлому, которое крайне контекстуально. В речах советского президента мирно сосуществуют нарративы о распаде СССР как «геополитической катастрофе» и о негативной роли большевиков в «создании Украины».

Так или иначе, сегодня нельзя говорить о ТМО, игнорируя вопросы идентичности. С 1990-х годов дисциплина прошла путь от повального увлечения идентичностью до скепсиса и разочарования, в итоге остановившись где-то посередине. Чрезмерное использование идентичности, как и полное пренебрежение этими вопросами, чревато тем, что из анализа будут упущены некоторые важнейшие компоненты. В этих крайних случаях государство предстает либо как актор, всецело детерминированный культурой, либо как полностью рациональный субъект, действующий по политическому учебнику.

В реальности интересы и идентичности существуют в сложном переплетении: иногда они подкрепляют друг друга, иногда вступают в противоречие, благодаря чему те или иные действия кажутся выходящими за пределы рационального объяснения.

©«Новый оборонный заказ. Стратегии» 
№ 1 (84), 2024 г., Санкт-Петербург